— Всё в порядке, моя Птичка, — я накрыла своей холодной, дрожащей рукой её тёплую ладонь, пытаясь украсть у неё каплю уверенности. — Спасибо... Ты не представляешь, как важно, что ты здесь. Но теперь беги. Твоё место там, в первом ряду. Рядом с моей мамой, Элли и Эштоном. Ты — часть нашей семьи, Айрин, самая дорогая её часть, — я потянула её к себе и обняла так крепко, что косточки на её спине хрустнули, впитывая её запах — смесь ванили и чего-то неуловимого, что было сутью её самой. — Сейчас придёт папа... и мы выйдем. Вместе.
Я разжала объятия. Она несколько секунд пристально смотрела мне в глаза, пытаясь прочитать между строк, найти хоть намёк на сомнение. Но, увидев лишь очерствевшую решимость, сдалась. Она кивнула, коротко и резко, словно отсекая все другие варианты, нежно прикоснулась губами к моей щеке, оставив на коже горячее пятно, и, развернувшись, бесшумно растворилась в тени чёрного выхода, оставив меня наедине с грохотом собственного сердца и зловещим молчанием за той дубовой дверью.
Я сделала глубокий, неровный вдох, пытаясь наполнить лёгкие воздухом, но он, казалось, застывал где-то в груди, холодный и колючий. Затем — резкий выдох, и снова мой взгляд прикован к той двери. Я никогда не думала, что сердце может колотиться с такой первобытной, животной силой, выстукивая в рёбрах паническую дробь: «Не ходи. Беги. Останься».
— Ну что, оленёнок мой, время пришло? — этот голос, густой, тёплый, как старый коньяк, проник сквозь гул в ушах.
Я обернулась, и мир сузился до одного человека — моего отца. Он стоял, выпрямившись в своём парадном костюме, и смотрел на меня. Его улыбка была такой, какой я её помнила с детства — гордой, любящей, но сегодня в её уголках затаилась тень. Не просто грусть, а целая пропасть немого сожаления и отцовской боли, которую он пытался скрыть.
— Да, папа... Я готова, — мой собственный голос прозвучал чужо и хрупко.
Он сделал шаг вперёд, и я шагнула навстречу, прямо в раскрытые объятия. Они сомкнулись вокруг меня, и это было не просто объятие. Это был весь мой мир, моя история. Запах его одеколона, смешанный с ароматом старой бумаги из его кабинета и чем-то неуловимо родным — его запахом. Его сильные, надежные руки, которые когда-то ловили меня, когда я падала с велосипеда, теперь бережно прижимали к себе невесту. Я прижалась к нему, уткнувшись носом в воротник его рубашки, и зажмурилась, пытаясь впитать это чувство безопасности навсегда, как талисман. Мы стояли так, и время будто остановилось, отмеряя последние секунды моей жизни как Аманды Брук.
Когда я наконец отстранилась и подняла на него взгляд, то увидела, как на его глазах блеснула влага. И мои собственные глаза тут же ответили ему, наполнившись горячими, неконтролируемыми слезами.
—Всё... всё хорошо, — я фыркнула, пытаясь смахнуть их тыльной стороной ладони, но они текли ручьём. — Просто дрожу как осиновый лист, вот и всё.
Он не стал слушать мои оправдания. Он мягко, с бесконечной нежностью, прикоснулся своими тёплыми, немного шершавыми ладонями к моим щекам. Большими пальцами он осторожно, как драгоценность, стёр слёзы, и его прикосновение было таким бережным, что хотелось рыдать ещё больше. Затем его руки снова обняли меня, и я почувствовала, как его губы — мягкие, тёплые, знакомые до боли — прижались ко мне на лоб. Это был не просто поцелуй. Это было благословение. Печать. Прощание.
Отстранившись, он снова улыбнулся, и теперь эта улыбка была откровенно грустной, без прикрас.
—Прости меня, оленёнок, — прошептал он, и в его голосе звучала хрипотца сдержанных эмоций. — Я подвёл тебя. Я должен был защитить тебя от всего этого.
Боль, острая и режущая, пронзила мою грудь. Я замотала головой, почти отчаянно, пытаясь передать ему всё без слов: «Нет, ты никогда! Ты — моя скала!»
— Я плачу не из-за замужества, папа, — сказала я, заставляя свой голос звучать твёрже, и сжала его руки в своих, чувствуя под пальцами его крепкие, надежные костяшки. — Мне просто... невыносимо больно прощаться с вами. С тем, чтобы по утрам больше не слышать, как мама зовёт нас к завтраку. С нашим домом. С фамилией Брук. — Я впилась взглядом в его зелёные глаза, желая, чтобы он понял каждую крупицу правды. — Но это был мой выбор. Осознанный. И я ни на секунду не сомневаюсь в нём. Клянусь.
Он смотрел на меня, и в глубине его глаз всё ещё плескались тени сомнений и отцовской муки. Но я снова, уже с непоколебимой уверенностью, кивнула. Спор окончен. Решение принято.
— Хорошо, — выдохнул он, и это слово прозвучало как капитуляция. Он осторожно высвободил свои руки, а затем, с торжественной медлительностью, согнул правую руку в локте, предлагая мне сгиб своей руки — древний, рыцарский жест отца, ведущего дочь к новой жизни.