Я медленно, будто в замедленной съёмке, подняла взгляд от его открытой ладони к лицу и снова утонула в его небесно-голубых глазах. В них не было ни насмешки, ни раздражения, лишь спокойная, вселяющая странное доверие решимость. Я положила свою дрожащую, холодную руку в его. Его пальцы сомкнулись вокруг моих, тёплые и невероятно твёрдые, словно стальные тиски, обёрнутые в бархат. Он взял меньшее, изящное кольцо и, не сводя с меня глаз, медленно, с почти церемонной неторопливостью, надел его мне на безымянный палец. Металл был прохладным, но место, которого коснулся его палец, вспыхнуло огнём. Затем он отпустил мою руку, и его пальцы взяли из коробки второе кольцо — большее, массивное, мужское — и протянули его мне.
Я приняла кольцо. Оно лежало на моей ладони невероятно тяжёлым, ощутимым символом обязательств, которые я только что на себя взяла. Я подняла его левую руку — такую большую, сильную, с выпуклыми венами на тыльной стороне — и, чувствуя, как дрожат мои собственные пальцы, с величайшей осторожностью надела кольцо ему на безымянный палец. Оно соскользнуло на своё место с тихим, но безоговорочным щелчком, звучавшим как печать на судьбоносном документе.
— И теперь, перед лицом Господа и этого собрания, я объявляю вас мужем и женой, — голос священника зазвучал громко, радостно и окончательно. — Жених может поцеловать свою невесту.
Жар хлынул ко мне в лицо волной; я, должно быть, покраснела, как пион. Но прежде чем я успела что-либо осознать, я почувствовала тёплые, чуть шершавые ладони на своих щеках. Он нежно, но с неотвратимой уверенностью повернул моё лицо к себе. Его голубые глаза, теперь такие близкие, что я видела в них крошечные серебристые искорки вокруг зрачков, приковали мой взгляд. Потом он наклонился. Его губы, на удивление мягкие и тёплые, коснулись моих. Это был не страстный, а торжественный, печатящий поцелуй. Длительный, неспешный, полный какого-то немого обета и глубины, которую я не могла постичь. Всё вокруг — и шепот гостей, и запах ладана, и даже твёрдые пальцы на моей коже — исчезло. Остались только тепло его губ, лёгкий, пряный запах его кожи и безумная, лихорадочная дробь моего сердца.
Спустя несколько вечных секунд он отстранился, и его губы покинули мои, оставив после себя странное, щемящее ощущение пустоты. Он открыл глаза, и в их синей глубине я прочитала смесь исполненного долга и затаённой, невысказанной мысли. Я, пылая от смущения и чего-то ещё, чего не могла определить, потупила взгляд.
Тишину момента тут же, с радостным грохотом, разорвали аплодисменты, одобрительные возгласы и смех гостей. Я подняла глаза через зал и встретила взгляд своих родителей. В глазах отца стояли слёзы, которые он не стеснялся, мама плакала в кружевной платочек, но оба улыбались — той самой улыбкой, где гордость смешана с болью расставания. Рядом Эштон смотрел на меня — его взгляд был полон грусти, гордости и немого обещания защиты. А Элли и Айрин, обнявшись, рыдали навзрыд, но их лица сияли счастьем и любовью.
Боже... Как же я уже скучаю по ним. По дому, который больше не мой. По жизни, которая только что официально закончилась.
Глава 15
«ЛОГАН»
Тишина между нами была густой, почти осязаемой. Мы сидели за роскошным свадебным столом — два острова в бурлящем море приглушённых разговоров и фальшивых улыбок. Нас уже объявили мужем и женой, но слова повисли в воздухе пустой формальностью. Самое странное было в том, что моя новая, «дорогая» супруга Аманда за весь вечер не проронила ни слова в мой адрес. Невероятно для той самой девчонки, что всегда лезла со своим мнением, куда не просят. Может, и вправду изменилась? Или та ранняя сцена — то самое презрительное «бежевая мамочка» — теперь щемит и её совесть, заставляя отводить глаза? Сомнительно.
Я позволил себе украдкой взглянуть на неё. Она сидела справа, изящно отклонившись к своей спутнице — той самой блондинке с беззаботным смехом. Они оживлённо шептались, и на губах Аманды играла лёгкая, непринуждённая улыбка — такая, какой я у неё никогда не видел. Она выглядела… естественно. И от этого становилось только тревожнее.
Внезапно — прикосновение. Маленькая, тёплая ладошка легла мне на колено, как тихий зов из единственного реального мира в этом картонном празднике. Я повернулся. Майя. Моя бухта спокойствия в этом искусственном море. Она стояла, уткнувшись в мою ногу, а её огромные, васильковые глаза смотрели с бездонной серьёзностью. А позади, как виноватый щенок, маячил Кай с лицом, на котором читалась полная катастрофа.