— Прости, — прошептал он, сжимая и разжимая пальцы. — Мы держали оборону, как могли. Но она… она слышала твой голос. И всё. Я подумал… раз уж теперь всё закончилось, может, можно?
Его слова растаяли, не долетев до сознания. Всё моё существо потянулось к дочери. К её протянутым ручкам — немому, но такому красноречивому обвинению в моём сегодняшнем предательстве. Я не сдержался. Мои руки, привыкшие отдавать жёсткие приказы, сами нашли привычное, выверенное движение: я бережно, как хрустальную вазу, подхватил её и усадил в ту самую, единственно правильную точку — на своё колено, прижав к груди, где стучало сердце, теперь обретшее покой.
О Боже, сегодня она была настоящей принцессой. Не из этой пафосной сказки, а из моей, личной. В пышном платье цвета персиковой зари, с волосами, убранными в изящные хвостики, из которых выбивались шелковистые прядки-струйки. Они мягко обрамляли её личико и падали на плечи, такие тонкие и беззащитные, что хотелось прикрыть её ладонью ото всего мира.
— Всё в порядке, — наконец выдавил я, глядя поверх её головы на Кая. Мой голос прозвучал приглушённо, но, кажется, без привычной стали. — Спасибо. Что был с ней.
Кай, поймав этот редкий проблеск чего-то человеческого в моих глазах, лишь с облегчением кивнул и растворился среди гостей. Я опустил нос к макушке Майи, вдохнув знакомый запах детского шампуня и беззаботности.
— Майя, голодная? — прошептал я ей в волосы. — Что дать моей принцессе?
Она доверчиво запрокинула голову, и её взгляд, полный абсолютной веры, утонул в моём. А затем скользнул по столу — этому полотну Гогена из фруктов, заливного и незнакомых изысков. В этот самый момент я поймал на себе другой взгляд. Материнский. Острый, как скальпель, и холодный, как лёд. Он бил прямо в лоб, и его посыл был ясен без слов: «Это твой день. Твой союз. Убери этого ребёнка. Сыграй свою роль». Я медленно, намеренно, повернулся к дочери спиной к этому взгляду, соорудив из своего тела живой барьер. Пусть думает, что хочет.
И тут случилось невозможное. Мимо моего плеча, нарушая мою линию обороны, протянулась тонкая рука в кружевном манжете. В изящных пальцах зажатое розовое миндальное печенье касалось ладони, как драгоценность.
— Попробуй, — прозвучал голос Аманды. Не тот, колючий и насмешливый, что я помнил, а тёплый, мягкий, почти вкрадчивый. — Оно волшебное, как раз для принцесс.
Сердце упало куда-то в ботинки. Майя, моя осторожная, недоверчивая к чужим Майя, на секунду замерла. Её глаза перебежали с печенья на лицо незнакомой тёти, а затем… она медленно, будто под гипнозом, взяла угощение. И откусила. Крошечный хруст прозвучал громче любого тоста.
— Молодец, — прошептала Аманда, и в её шёпоте слышалась странная нежность. Потом её взвод поднялся на меня. Карие, глубокие. В них не было ни насмешки, ни победы. Было что-то вроде… вызова и вопроса одновременно. — Ты весь одеревенел. Я что, нарушила священный ритуал? — спросила она так тихо, что её слова затерялись в звоне бокалов, долетев только до меня.
— Нет, — пробормотал я, и голос предательски дрогнул. — Ничего.
Я уткнулся взглядом в макушку дочери, чувствуя, как горячая волна беспомощности и чего-то ещё, незнакомого, подкатывает к горлу. Она жевала, а крошки падали на розовое платье. Этот простой, живой, неидеальный момент был единственной правдой во всём этом безумии.
И тут я почувствовал этот взгляд. Не колючий, а тяжёлый, оценивающий, полный глубочайшего удовлетворения. Я поднял голову и встретился глазами с дедом. Он сидел в конце стола, как паук в центре своей паутины. Его зелёные, хищные глаза медленно переводились с моего лица, с моих рук, обнимающих дочь, на профиль Аманды, на её руку, ещё лежавшую на столе близко к нам. И на его губах играла не улыбка, а гримаса триумфа. Полная, безоговорочная победа. Его беззвучный взгляд кричал: «Вот видишь? Я всегда знал, что так будет лучше. Я создал эту картину. И она идеальна».
А у меня на коленях мирно доедала печенье моя маленькая дочь, и рука женщины, которую я только что назвал женой, лежала в сантиметре от моей на скатерти. И этот сантиметр казался непроходимой пропастью, в которую сорвалось и катилось моё прежнее, понятное, одинокое существование.
«АМАНДА»
Наконец, этот бесконечный день, сотканный из фальшивых улыбок и тягостных взглядов, подошел к концу. Я стояла в прихожей, в самом сердце своего детства, и чувствовала, как пол под ногами превращается в зыбкий песок. Воздух здесь был другим — тёплым, пропитанным запахом воска для паркета, которым пахло всегда, и маминых пирогов с корицей. Теперь этот воздух приходилось запоминать. Снаружи, за тонкой деревянной дверью, ждал другой мир: холодноватый, стерильный, с запахом автомобильного салона и его дорогого одеколона.