— Крепись, — наконец вырвалось у него, и слово прозвучало хрипло и глухо, прямо у моего уха. — И помни… Дверь здесь не запирается. Никогда. Для тебя. Пожалуйста… — он замолчал, сглотнув, и его горло содрогнулось. Больше он не смог ничего сказать.
За моей спиной раздался негромкий, но чёткий звук — щелчок открывающейся двери машины. Это был сигнал. Сухой, вежливый, не терпящий промедления.
Я сделала шаг назад, выскользнув из отцовской крепости. Потом ещё шаг — из материнского поля притяжения. Лиса Алиса в моей руке казалась единственным мостиком между прошлым и будущим.
Я повернулась к двери. За её стеклом виднелся интерьер чёрного внедорожника, мягкая подсветка салона и профиль человека, который теперь был моим мужем. Он смотрел прямо перед собой, на дорогу.
Я не оглянулась. Я знала, что если увижу их лица сейчас — мамы, прижавшей кофту к губам, отца, сжавшего кулаки, — я побегу назад. Навсегда. Поэтому я просто нажала на холодную латунную ручку, переступила через высокий, знакомый порог, который я перепрыгивала тысячу раз, и шагнула в холодный вечерний воздух.
И вот он стоял там, где асфальт двора встречался с мягким светом из окон дома. Эштан. Не просто брат, а мой личный защитник, партнёр по преступлениям против родительских запретов и молчаливый свидетель всех моих дурачеств. С Элли было проще — мы выплакались в моей комнате, на ковре, усеянном конфетти от разорванной упаковки, пока за ней не приехал её бойфренд с усталым, но понимающим взглядом. А с ним… Мы оба мастерски избегали этого момента весь день, обмениваясь быстрыми, многословными взглядами и короткими, деловыми фразами. Но сейчас пути к отступлению не было. Я знала: стоит мне увидеть, как уголки его губ дрогнут в той самой кривой, беззащитной улыбке, которую он показывал только мне, — и я превращусь в ту самую маленькую сестрёнку, которая вцепится ему в рукав и не отпустит.
— Эштан, — голос мой прозвучал хрипло от сдерживаемых слёз. — Никаких грустных улыбок. Договорились? Это не прощание навсегда.
Я не стала ждать ответа, просто шагнула вперёд и обхватила его так сильно, что шов на плече его старой кожаной куртки врезался мне в щёку. Этот запах — кожи, и чего-то неуловимо его — был одним из самых устойчивых ароматов моего детства. Я зажмурилась, пытаясь запечатлеть это ощущение: твёрдость его плеч, которые когда-то казались мне необъятными, лёгкую вибрацию в его груди.
Он застыл, будто столб, застигнутый врасплох. Потом, медленно, как будто против своей воли, его руки обняли меня. Одна — тяжёлая и тёплая — легла между моих лопаток, прижимая, другая коснулась затылка. Он опустил голову, и его щетина кололо мой висок. В этом молчаливом объятии не было ни намёка на привычную братскую грубоватость, только сокрушительная, тихая нежность, от которой в горле встал ком.
— Мы будем скучать, — прошептал он так тихо, что слова были похожи на выдох, на пар, тающий в холодном воздухе. И это эхо — те же слова, что сказала Элли, — ударило с новой силой. Они всегда были единым целым, даже в горе.
Я сделала шаг назад, но мои пальцы, будто сами по себе, вцепились в складки его куртки на груди, не желая отпускать последнюю связь. Подняла взгляд. Его глаза, зелёные, как майская листва в нашем саду, смотрели на меня без всякой защиты. В них плавала такая глубокая, взрослая печаль, что у меня перехватило дыхание.
— Я тоже. До сумасшествия, — выдавила я, пытаясь растянуть губы в подобии улыбки, но чувствуя, как она тут же гаснет. И тогда я увидела, как его собственные губы задрожали, изогнувшись в тот самый запретный, горький полумесяц. — Пожалуйста, не надо… Не смотри так, — зашептала я, и голос превратился в тонкую, надтреснутую нить. — Если будешь смотреть, я не смогу сесть в эту машину. Останусь здесь, на этом пятнышке асфальта, и всё.
Он не ответил. Вместо слов его большая, шершавая от работы рука легла мне на голову. И он, не церемонясь, разрушил последнее свидетельство сегодняшней церемонии — идеальную свадебную укладку. Его пальцы всторошили залитые лаком пряди, челка беспомощно упала на лоб. В этот момент я не была невестой генерала. Я была его «соплячкой», его «малышкой», которая вечно путалась под ногами.
— Всё, хватит, — прорычал он, но в его хрипотце слышалась тщательно скрываемая дрожь. Он отвёл руку, сжал её в кулак. — Ерзай уже. А то твой… муж будет думать, что ты передумала.
— Пока? — прошептала я, уже не ожидая ответа, просто чтобы услышать это слово в последний раз.
Он лишь резко кивнул, отчего прядь светлых волос упала ему на лоб. Его челюсть была сжата так сильно, что на скулах выступили жёсткие бугры.