Мои пальцы разжались сами собой, отпустив куртку. Я развернулась и пошла к машине, чувствуя, как каждый шаг отдаётся во всём теле глухой болью. Только у самой чёрной, блестящей двери я обернулась. Подняла руку — не для весёлого помахивания, а просто ладонью к нему, как бы касаясь на расстоянии. Он не махал в ответ. Он просто стоял. Одинокая, прямая фигура в круге света от фонаря, руки, засунутые глубоко в карманы, и взгляд, который, казалось, пронзал тонированное стекло и видел меня насквозь.
Я дёрнула ручку и нырнула в салон. Мир снаружи исчез, сменившись тишиной. Я прижала к груди лису Алису, и её вытертый носик упёрся мне в подбородок. Дверь захлопнулась с мягким, но окончательным фф-хлоп. Звук был таким глухим, что он, казалось, отрезал меня от всего, что было раньше.
Машина тронулась плавно, почти бесшумно. Я не смогла не прильнуть к стеклу. Он всё ещё стоял. Не двигался, не уходил. Пока наш автомобиль не свернул за угол, скрыв дом, двор и одинокую фигуру брата в ночи, он оставался там — последний маяк моего уходящего детства, медленно растворяющийся в темноте.
Глава 16
«ЛОГАН»
Машина мягко покачивалась на поворотах, увозя нас всё дальше. Пока не скрылся из виду последний жёлтый квадрат окна её комнаты, она не шелохнулась, прильнув лбом к прохладному стеклу. В тусклом свете фонарей я видел, как её пальцы, белые от напряжения, впиваются в бархатную шёрстку плюшевой лисы. Казалось, она пытается выжать из этой игрушки последние капли ушедшего детства, вдохнуть запах старого дома, застрявший в потертом меху. Когда же поворот окончательно стёр знакомую улицу, она оторвалась от окна с едва слышным звуком — будто пластырь содрали с кожи. Откинулась на сиденье, неловко и по-детски, и прижала лису к груди так сильно, что костяшки её пальцев побелели. В этом жесте была не просто грусть, а отчаянная попытка самоуспокоения, как у ребёнка, зажимающего уши во время грозы.
Мешковатая зелёная худи — наверняка стащина у брата — безобразно обвисла на ней, когда она сгруппировалась, подтянув колени к подбородку. Ткань пошла крупными складками, полностью скрыв контуры тела, делая её похожей на потерявшегося птенца, набившегося в чужое гнездо. Она сжалась в комок, стараясь занять как можно меньше места на широченном кожаном сиденье, будто боялась его запачкать или потревожить. Я смотрел на неё краем глаза, потом возвращал взгляд на дорогу, очерченную чёткими конусами фар, и снова бросал на неё беглый, изучающий взгляд. Тишина в салоне была не просто отсутствием звуков. Она была густой, вязкой, звенела натянутой струной. Эта тишина после её привычного грохота — колких шуток, взрывного смеха, фырканья и спорных реплик — действовала на нервы сильнее любого шума. Ураган стих, и на опустошённой земле оставалось лишь это хрупкое, дрожащее существо.
Тревожная мысль о Майе, оставшейся с дедом, впилась острым когтем. Правильно ли я поступил? Он так уверенно говорил: «Я справлюсь, отдохни». Но если бы она не обмякла у меня на плече, наевшись торта и убаюканная монотонными речами… она бы наверняка уцепилась мёртвой хваткой и требовала ехать с нами. Домой. Слово обретало новую, странную форму. И ещё более странным, почти сюрреалистичным, был этот контраст в моей голове: образ Аманды, какой я её знал, — девушка-вихрь, заряженная сарказмом и непоседливой энергией, чей смех мог перекрыть шум толпы, — и моя Майя. Моя тихая, созерцательная девочка, чей мир чаще всего ограничивался мной и её игрушками, которая говорила шёпотом с няней и лишь изредка доверчиво улыбалась немногим людям. А сейчас в машине рядом со мной сидел неожиданно беззвучный вариант того самого вихря, съёжившийся в комок, и эта тишина от её персоны была так же непривычна и тревожна, как если бы Майя вдруг закричала во всю глотку. Два полюса — буря и штиль — поменялись местами, и от этого мир потерял всякую устойчивость.
Сегодня глядя на свою жену — девушку в чужой одежде, с размазанной тушью и волосами, растрёпанными братом до состояния «только что с поляны», — я с пронзительной ясностью понял: всё это больше похоже на похищение. Я не привёл в свой дом женщину. Я выдернул из гнезда испуганного, ещё не оперившегося птенца. Хотя по всем законам и бумагам она теперь моя жена. Взрослая. Не ребёнок. Мозг отказывался соединять эти понятия.
Двигатель работал почти бесшумно, и это делало тишину между нами звенящей, невыносимой. Её нужно было разбить. Установить хоть какие-то ориентиры в этом новом, сюрреалистичном ландшафте.
— Мне нужно кое-что уточнить, — заговорил я наконец, и мой голос, привыкший отдавать приказы, прозвучал неуверенно и глухо, будто сперся об эту тишину. — В доме… у нас будут отдельные комнаты. У каждого свои. Они смежные, через стену. Так что если что-то случится, если… если тебе что-то понадобится, ты сможешь обратиться. Но…