Тишина наступила оглушительная. Её прервал только мой собственный, прерывистый вздох.
Я медленно,очень медленно повернулся к ней. Гнев был уже не горячим, а ледяным, смертельно опасным.
—Ты… абсолютно безумна, — произнёс я тихо, но в этой тишине слова прозвучали громче крика. — Ты только что могла нас убить. Или покалечить. Из-за чего? Из-за своей обидчивости и дурости? Ты хоть на секунду думаешь, что делаешь?
Ненормальная. И это было самое мягкое слово, которое приходило на ум. Моя пятилетняя Майя в свои худшие дни капризов была образцом логики и спокойствия по сравнению с этой… этой стихией. Я, как дурак, позволил себе надеяться, что церемония, тяготы подготовки, её собственные размышления хоть на йоту сдвинут её в сторону взросления. Но нет. Передо мной была всё та же дикарка с нашей первой встречи: необузданная, ядовитая, живущая исключительно сиюминутным порывом. Только теперь эта дикарка была скреплена со мной печатями и кольцами. И от осознания этой пожизненной, взрывоопасной связи у меня похолодело внутри.
Я смотрел на неё несколько долгих секунд. В тишине салона слышалось лишь прерывистое, слишком громкое дыхание — сперва я не понял, моё оно или её. Воздух был густым, пропитанным запахом испуга, пыли от обочины и её лёгких, горьковатых духов. «Ненормальная», — эта мысль уже не звучала как оценка, а ощущалась как физическая тяжесть под ложечкой. Словно я проглотил камень. Я с силой повернул ключ зажигания, и рёв двигателя прозвучал как выстрел, разбивающий стеклянный купол напряжения.
Машина плавно тронулась, и я вёл её теперь с гипертрофированной, хирургической точностью, будто вёз не взбалмошную девчонку, а снаряд без предохранителя. Мои руки на руле были белыми в свете фар, суставы поблёскивали.
Она застыла. Не плакала, не огрызалась. Она сидела, выпрямив спину, уставившись в темноту за лобовым стеклом, но её периферийное зрение было лихорадочно активным. Я чувствовал, как её взгляд, горячий и колючий, скользит по моему профилю, задерживается на сжатой челюсти, потом убегает вниз. Туда, в темноту у моих ног, где лежало маленькое, жалкое пятно — её плюшевой игрушки. Она смотрела на игрушку не с тоской, а с немым укором и растерянностью, словно видя в ней соучастника позора. Её пальцы, лежавшие на коленях, непроизвольно сжимались и разжимались, будто пытаясь схватить призрак.
Дорога тянулась чёрной лентой. Этот немой спектакль повторялся: её быстрый, украдкой взгляд вниз, почти невольное движение плечом вперёд, готовое к наклону, и затем — резкое отведение глаз, когда она ловила мою неподвижность. Она хотела свою лису обратно. Отчаянно. Это было её единственной нитью к нормальности в этом безумном вечере. Но дотянуться означало признать поражение, сломать ледяную стену, которую она сама же и возвела.
Но когда впереди открылся длинный, пустой и прямой отрезок шоссе, освещённый лишь луной, во мне что-то щёлкнуло. Не милосердие, а пресыщение. Пресыщение этой глупой, тягостной пантомимой. Не глядя на неё, я оторвал правую руку от руля. Моя тень скользнула по её коленям. Я наклонился, пальцы нащупали в темноте знакомую бархатистую шёрстку, уже слегка пропахшую пылью с коврика. Я поднял лису. Она была смехотворно лёгкой.
Я не протянул её. Я бросил. Резким, коротким движением кисти, как избавляясь от чего-то назойливого. Игрушка мягко шлёпнулась ей на колени, отскочила и замерла, уткнувшись чёрным носиком в складки её худи.
Я тут же вернул руку на руль, сомкнув пальцы так крепко, что кожа натянулась на костяшках. Взгляд приковал к дороге, к жёлтой разметке, что мерно мелькала под колёсами. Я не дал себе посмотреть, что сейчас на её лице. Облегчение? Обиду? Новую злость?
Но я чувствовал. Чувствовал, как она замерла, как её дыхание на миг прервалось. А потом — как её рука, медленно и будто нехотя, легла поверх игрушки, не обнимая, а просто накрыв её ладонью, будто проверяя, настоящая ли она. Этот молчаливый жест, этот крошечный контакт с куском её старой жизни в холодном салоне моей машины, был пронзительнее любой истерики. Он говорил, что война продолжается, но наступило временное, зыбкое и очень хрупкое перемирие. Перемирие, в котором мы оба были пленниками.
Глава 17
«АМАНДА»
Извинение вертелось у меня на языке, тяжёлым, тёплым комом. Оно просилось наружу, стыдливое и искреннее. Но стоило мне мысленно воспроизвести его леденящий крик, тот самый, что прорезал тьму и звонко ударил о стекла, как все слова разом скукожились и умерли. На смену им пришла колючая, обжигающая обида. Я не монстр. Не разрушитель. Это он раздул всё до чудовищных размеров, выставив меня исчадием ада, намеренно швырнувшим игрушку в лицо водителю. Он обернул мою вспышку душевной боли в угрозу физической — и это было невыносимо несправедливо.