— Я вас оставлю. Спокойной ночи, миссис Коул, — сказала она и, сделав безупречный, почтительный полупоклон, вышла. Дверь закрылась с тихим, но чётким щелчком высококачественного замка.
Звук эхом разнёсся по пустынному пространству и затих. Я стояла посреди этой чужой, величественной пустоты, так тихо, что слышала, как бьётся собственное сердце. В руках я сжимала единственное знакомое существо в этом мире — потрёпанную лису Алису. Мой взгляд прилип к той самой двери. За этими несколькими сантиметрами полированного дерева находился человек, который был теперь моим мужем. И единственным, что связывало нас в этой громаде дома, была эта дверь. Запертая. На все замки.
Глава 18
«АМАНДА»
Я потеряла счёт времени. Часы в этом доме, наверное, тикают как-то иначе — вполголоса, не спеша, отмечая не моменты жизни, а её замирание. Может, прошло пять часов? А может, вся вечность? Ясно одно: его молчание — не пауза, не неловкость. Это — намеренная, четко спланированная операция по игнорированию. Я — нежелательный объект в стерильном поле его существования.
После ухода мисс Маклауд дверь открылась снова. Без стука. Он вошёл, как вбегает холодный сквозняк. Не взглянул на меня, стоящую посреди этого пустынного великолепия, будто статуя дурости. Он положил мои чемоданы — его пальцы, такие ловкие и уверенные на руле, теперь казались неуклюжими, цепляясь за ручки, словно они были покрыты слизью. Поставил их у стены с выверенной точностью, ровно в двух метрах от кровати, не больше и не меньше. Затем развернулся, с той же чёткостью, с какой, наверное, поворачивается строевая рота, и вышел. Звук закрывающейся двери был негромким, но он отозвался во мне глухим ударом, словно захлопнули крышку гроба. Он не оставил ни слова на прощание. Ни намёка на дальнейшие инструкции. Он просто стёр своё присутствие, как стирают ненужную меловую линию.
Но настоящее унижение ждало внизу. Ужин. Я спустилась вниз. Столовая была похожа на тронный зал для призраков. Огромный стол из тёмного дерева, и на самом его конце — одинокий островок: одна тарелка, один бокал, один столовый прибор, отполированный до ослепительного блеска. Свеча в тяжелом подсвечнике горела, отбрасывая мое гигантское, искаженное одиночеством отражение на противоположную стену. Он не пришёл. Я сидела и слушала, как тикают те самые невидимые часы, и как моё сердце стучит в такт этому тиканью — громко, навязчиво, как симптом болезни.
А потом я увидела её. Мисс Маклауд, бесшумно скользящая по коридору с подносом. На подносе — две крышки. Два прибора. И кофейник. Она несла это ему. В его личную цитадель. Кровь ударила мне в лицо от унижения и гнева. Мысли пронеслись вихрем: Встань! Потребуй объяснений! Сломай эту его идеальную тишину своим криком! Но ноги не слушались. Я лишь сильнее вцепилась в холодный фарфор своей вилки, изображая покорность, проглатывая вместе с изысканным соусом ком жгучей обиды. Я ела в одиночестве под сводами, которые могли бы вместить целый оркестр.
Дом… Он не просто серый. Он вылинявший. Цвета стен, штор, ковров — всё будто выцвело от недостатка тепла, смеха, простого человеческого беспорядка. Даже миссис Маклауд говорила со мной голосом, лишённым тембра, будто зачитывала инструкцию по технике безопасности. А он, её хозяин, стал невидимкой. Призраком, чьё присутствие я ощущала только по захлопывающейся где-то двери или по звуку его шагов над моей головой — чётких, быстрых, всегда удаляющихся.
Если бы здесь была Майя… Но старик Коул, этот великий стратег, забрал её, лишив меня последней возможности хоть для какого-то нормального взаимодействия. «Вам нужно время для себя». Какая чудовищная, издевательская шутка. Мистер Коул-старший, ваш блестящий тактический ход обернулся провалом. Ваш безупречный внук так усердно делает вид, что жены не существует, что, кажется, и сам начинает в это верить. И от этого — дико обидно. И так немыслимо скучно, что хочется лезть на стены. От тоски сводит скулы.
— А-а-а-а-а! — крик вырвался из самой глубины живота, рваный, хриплый, животный. Он затерялся в пространстве комнаты, не встретив ни эха, ни ответа. Я билась в холодных шёлковых простынях, как пойманная муха. — Самодовольный, бесчувственный урод! — прошипела я в идеально накрахмаленную наволочку, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но отказываясь им позволить вытечь. Дома… О, Боже, дома сейчас был бы вечер пятницы. Папа включил бы старый проектор, на столе стояла бы пицца, которую мы ели прямо из коробки, брат дразнил бы меня, а мама пыталась бы всех утихомирить, смеясь. Это был бы шум. Грязные тарелки, громкие споры, объятия. Жизнь.