А здесь — лишь гулкая тишина, которую теперь разрывал рёв непогоды. Небо, словно сговорившись с хозяином дома, ополчилось на меня. Дождь обрушился ливнем, не каплями, а целыми водопадами, бьющими в стекла с такой силой, что я ждала, что они треснут. Ветер выл в трубах старинного дома, словно загнанный зверь. Гром гремел где-то совсем рядом, и каждый раскат заставлял меня вздрагивать — не от страха, а от ярости. Эта буря там, снаружи, была хоть каким-то проявлением чувств, эмоцией, в то время как внутри царила мёртвая, вымороженная спокойствие.
— Даже стихия ему подыгрывает, — хрипло прошептала я, глядя, как молния на мгновение освещает чужой, чопорный узор на потолке. Я лежала в центре огромной, идеальной кровати в своём «брачном» покое и чувствовала себя не просто одинокой. Я чувствовала себя стертой. Невидимой. Никому не нужной вещью, которую зачем-то принесли в этот дом и теперь не знали, куда деть. И хуже всего было осознавать, что человек, который по закону был мне самым близким, спал, наверное, крепким сном за той самой запертой дверью, абсолютно не заботясь о том, что его восемнадцатилетняя «жена» плачет в подушку от тоски и страха в доме, который должен был стать для неё домом.
— Ублюдок, — прошептала я в темноту, и слово, липкое и горькое, повисло в неподвижном воздухе спальни. Я смотрела туда, где знала, была та дверь — теперь лишь чёрный провал в ещё более чёрной стене. — Надеюсь, ты однажды задохнёшься в этой тишине. Растворишься в ней, как кусочек сахара в холодном чае. Станешь просто ещё одним предметом интерьера — идеальным, безжизненным и пыльным.
Горькая усмешка сорвалась с губ. Мысль была жалкой отравой, но я с наслаждением проглотила её. Пусть. Пусть его идеальный мир станет его же саркофагом.
И в этот миг тьма стала материальной.
Не щёлкнул выключатель, не мигнула лампочка. Свет был просто отрезан, как ножом. Одна секунда — и вот уже не существует ничего, кроме плотного, бархатного мрака, который давил на веки, заливал рот, проникал под одежду ледяными мурашками. Я замерла, и моё дыхание превратилось в громкий, предательский свист в абсолютной тишине. Я не видела своей руки перед лицом. Не видела контуров окна. Я ослепла. Пространство комнаты, уже чужое, теперь стало безграничным и пугающим, полным незримых угроз.
— Боже… — вырвалось у меня, голос, полный детской мольбы. — Что ты хочешь от меня сегодня? Чего ещё не хватает?
Я съёжилась, и рука, дрожа, поползла по поверхности прикроватной тумбочки. Холодное стекло лампы, ребро книги… Где телефон? Где этот сияющий экран, крошечное окошко в другой мир? Пальцы, неуклюжие от адреналина, смахнули что-то лёгкое. Тихий, как предсмертный вздох, звук упавшей на ковёр безделушки заставил меня вздрогнуть всем телом. Паника, острая и кислая, подступила к горлу.
— Я прокляла его, а не себя! — прошипела я в непроглядную тьму, чувствуя, как слёзы беспомощности жгут глаза. Темнота… Это была моя старая, невысказанная фобия. Не просто отсутствие света, а активное, враждебное существо. Оно таилось под кроватью в детстве, пряталось в углах длинных коридоров. А сейчас оно заполнило собой весь этот огромный, молчаливый дом, сомкнулось вокруг меня, как тёплая, удушающая пасть. И я была в самой её глотке.
И тогда мир взорвался.
Грохот был не просто громким. Он был физическим — ударной волной, встряхнувшей стены и отозвавшейся в костях. Одновременно с ним в окно ударила ослепительная, сине-белая молния. На микросекунду тьма была повержена. Комната вспыхнула в сюрреалистичном, замершем кадре: тени, отброшенные мебелью, изогнулись в немых криках на стенах; складки на покрывале превратились в окаменевшие волны; и… дверь.
Та самая дверь.
Она стояла в этом мимолётном свете как портал, как единственная твёрдая точка во вселенной хаоса.
Тьма нахлынула снова, ещё более густая от контраста. Но образ уже выжглся на сетчатке. И когда следующий удар, ещё ближе, буквально раскалывающий небо над домом, снова прожиг тьму своим яростным светом, я уже не видела ничего, кроме неё.
Это была не просто дверь. Это была граница. Между моим леденящим одиночеством и… его присутствием.
И в этот момент случилась странная метаморфоза. Первобытный, всесокрушающий страх перед невидимым, перед самой тьмой, вдруг упёрся во что-то более конкретное и потому — менее ужасное. Страх перед призраком уступил страху перед реальным чудовищем. Его холод, его молчание, его презрение были знакомы. Они были осязаемы. А эта тьма, этот грохот, это полное исчезновение мира… это было невыносимо.