Вспышка погасла, но решение, кристальное и ясное, уже родилось в кромешной тьме. Лучше его ледяной взгляд. Лучше его сдержанная ярость. Лучше даже его полное безразличие, чем оставаться здесь, в ловушке, где единственными спутниками были рёв бури и парализующий ужас, пожирающий меня изнутри.
Этот запертый портал был теперь не барьером, а целью. Единственным шансом на спасение. И я, дрожа всем телом, сжимая в окоченевших пальцах краешек простыни, поняла: я готова пойти на всё. Готова стучать в эту дверь, умолять, биться в неё кулаками. Лишь бы не оставаться одной в этой чёрной, грохочущей бездне.
Глава 19
«ЛОГАН»
Глубокая ночь опустилась над комнатой, сгущаясь в углах и обволакивая тишиной, которая была гуще и значительнее дневной. Я сидел, закованный в эту тишину, как в панцирь. Единственным звуком был шелест бумаги под моей рукой и чёткое, металлическое поскрёбывание ручкой по плотному листу. Передо мной высились аккуратные, но внушительные бастионы из дел — всё, что было оттеснено на периферию навязанным «праздником». Я погружался в работу с той же методичной решимостью, с какой шёл на самые сложные учения. Ночные бдения не были для меня наказанием; они были знакомой территорией, зоной контроля, где всё подчинялось логике, расчёту и моей воле.
Я сознательно проигнорировал ужин. Появление мисс Маклауд с подносом я отметил краем сознания, кивком разрешив оставить его. Теперь он стоял на краю массивного стола, призрачный памятник пренебрежённому ритуалу — пар от супа давно рассеялся, соус на мясе застыл глазурью. Я попросил только кофе. Горячий, крепкий, без сахара. Его обжигающая горечь была ясным, простым ощущением в мире, внезапно наполнившемся тягучими, неопределёнными эмоциями. Я допил чашку до дна, поставил её с лёгким, но отчётливым звоном о блюдце — единственным резким звуком за последний час. Подпись на документе вывел автоматически, почерк оставался твёрдым и разборчивым даже сейчас.
Я отложил ручку. Её вес, такой привычный, вдруг показался утомительным. Откинувшись в кресло, я позволил дорогой коже с лёгким скрипом принять всю тяжесть тела. Снял очки. Мир без них тут же расплылся, превратив стопки бумаг в мягкие серые силуэты, а свет лампы — в размытое сияние. Я зажмурился, придавив пальцами переносицу, пытаясь вдавить внутрь тупую, навязчивую боль, что пульсировала в висках. Это была не просто усталость от работы. Это было истощение иного рода — от необходимости постоянно переключаться. От стратегических карт и бюджетных отчётов — к мыслям о том, что делает сейчас Майя, не скучает ли, и… к постоянному, фоновому сканированию пространства дома на предмет присутствия другого человека. Взрослой девушки с реакциями подростка, с глазами, полными то вызова, то такой детской растерянности, что это бесило ещё сильнее. Я был готов к родительству. К ответственности за того, кто от тебя зависит. Но я не был готов к этой роли странного надзирателя, вынужденного жить в ожидании следующей истерики или глупого поступка в стенах своего же убежища.
— Если буду сидеть и вздыхать, не сдвинусь с мёртвой точки, — отрезал я сам себе, голос прозвучал сухо и резко, нарушив тишину. С усилием воли, заставив мышцы спины и плеч вновь обрести привычный тонус, я выпрямился. Натянул манжеты. Снова взял ручку. Её прохладный корпус был якорем к реальности, к порядку.
И в тот самый миг, когда отточенный наконечник уже готов был вывести первую букву следующего приказа, тьма напала.
Не потух свет. Его вырвали. Одна секунда — и резкая, режущая глаза белизна страницы под лампой превратилась в ничто. Абсолютное, всепоглощающее ничто. Тьма была настолько внезапной и полной, что на мгновение я физически почувствовал потерю ориентации. Комната, ещё секунду назад чётко очерченная в сознании, исчезла. Растворился контур стола, исчезли очертания книжных шкафов, поглотился даже слабый отсвет луны из окна. Осталось только густое, давящее черное, в котором висело лишь эхо моего собственного, внезапно ставшего громким, дыхания. Часы на столе, ещё недавно тикавшие, теперь просто молчали, или их звук потерялся в этой внезапной глухоте. В ушах застучала кровь.
— Чёрт возьми… — вырвалось у меня низким, хриплым стоном, в котором смешались усталость и досада. Рука инстинктивно метнулась в привычную точку на столешнице, где телефон всегда лежал, как продолжение моей кисти. Вместо холодного стекла пальцы встретили лишь пустоту и шероховатость дерева. — Где же эта чёртова штука? — уже почти рявкнул я, и звук собственного голоса, грубого и нетерпеливого, зазвенел в абсолютной тишине. Я начал водить ладонью по столу, сметая аккуратные стопки в беспорядок, опрокидывая стаканчик с ручками. Мелодичный звон упавшей металлической ручки отозвался в тишине, как капля, возвещающая потоп. Хаос материализовался в темноте, став моим единственным спутником.