Я уже мысленно ругал себя за то, что оставил телефон в гостиной или спальне, когда мизинец наткнулся на знакомый скос корпуса у самого края стола. Я вцепился в него, будто это был спасательный трос. Яркость экрана, вспыхнув в кромешной тьме, была слепящей и болезненной. Я зажмурился, а потом, щурясь, включил фонарик. Резкий, холодный луч, похожий на луч прожектора на плацу, прорезал черноту, выхватывая островки знакомого мира: грубую ткань кресла, золотой обрез толстого тома в шкафу, собственное искаженное отражение в темном окне.
Я отодвинул стул — звук скрежета по паркету был невыносимо громким. Встал, и во всем теле отозвалась тягучая, накопленная за день усталость. Почему в последнее время все катится под откос? — мысль пронеслась с горькой, циничной отстраненностью. — Если в прошлой жизни я был кем-то вроде Нерона, Вселенная, хотя бы кивни. А то я уже и не понимаю, в чем провинился.
Ясно было одно: работа кончилась. В такой темноте, с таким гудящим, как раскалённый улей, сознанием, ничего путного не выйдет. Я направился к кровати, луч фонарика прыгал по полу, создавая безумный танец теней. И вдруг замер, будто наткнувшись на невидимую стену. Взгляд, будто против моей воли, потянулся и прилип к правой стене. К той самой двери. Массивной, из темного дуба, с тяжелой латунной ручкой, которая всегда — всегда — была неподвижна.
Она была закрыта на протяжении многих лет. По плану архитектора, это был «проход в будущие покои хозяйки». С Элизой… мы превратили его в глухую стену. Нет, она пыталась. Стучалась. И не раз. Сначала робко, потом с раздражением, под конец — с ледяным молчанием. А я… я не открывал. Не тогда. И сейчас дверь была закрыта. На новый, более надежный замок. Это был не просто кусок дерева. Это был бастион. Последний рубеж, отделяющий мой выверенный, контролируемый мир от хаоса по имени Аманда. Она, наверное, спит сейчас… Завернувшись в одеяло с ног до головы, уткнувшись носом в какую-нибудь дурацкую плюшевую игрушку. Взрослый ребёнок, заброшенный в чужую вселенную.
— Чёрт, — прошептал я, и в этом шёпоте не было ни злости, ни раздражения. Была усталость до мозга костей и какая-то странная, щемящая пустота. — О чем я вообще?..
Я с силой провел рукой по лицу, как бы стирая эти мысли, и сделал решительный шаг к кровати.
И в этот миг — стук.
Не скрип дома, не шум ветра. Абсолютно четкий, осознанный стук. Тихий, робкий, но от этого ещё более противоестественный в этой гробовой тишине. Я замер, весь превратившись в слух. Сердце на мгновение совершило знакомый, старый кульбит: Майя? Гроза? Но разум тут же выдал холодную поправку: дочь в безопасности, у деда. Значит…
Прислушался. Тишина снова сомкнулась, став ещё более зловещей. Может, померещилось? Или это Маклауд? Нет, она никогда бы не потревожила так, не предупредив.
Стук повторился. Теперь уже настойчивее, отчаяннее. И эхо его не рассеялось — оно четко шло оттуда. Из-за той самой двери.
Медленно, будто против собственной воли, я развернулся всем телом. Луч фонарика, дрогнув, пополз вверх и застыл на массивной, темной поверхности. Он выхватил из мрака фактуру дерева, холодный блеск латуни. Я смотрел на дверь, будто впервые видя её. Она была не просто препятствием. Она была границей, которую сейчас кто-то осмелился нарушить.
— Что? — мой голос прозвучал глухо и сухо, как скрип старого пергамента. Я бросил слово прямо в дерево, уже точно зная, кто по ту сторону. Другого варианта не было.
— Логан? — её голос донесся, приглушенный толщиной дуба, но я различил в нем то, чего никогда не слышал раньше. Это не было ни вызовом, ни сарказмом. Это была сдавленная, тонкая нить звука, пронизанная таким наглым, неподдельным страхом, что у меня похолодело внутри. — Ты… ты не мог бы открыть?
Я молча покачал головой, не в силах осознать. Мир перевернулся. Там, где должна была быть наглая, неуправляемая девчонка, оказалось что-то хрупкое и испуганное. Этот страх был настолько искренним, что он пробивал все мои защитные барьеры, все предубеждения.
И тогда случилось нечто, что не подчинялось ни логике, ни гордости, ни усталости. Моя рука, действуя сама по себе, поднялась. Пальцы в темноте нашли не замок, а ключ, который я, по старой привычке, так и оставил в скважине с этой стороны. Я повернул его. Щелчок. Звук был оглушительно громким в тишине, словно ломалась не просто защёлка, а какая-то важная, незримая преграда. Затем моя ладонь легла на холодную, тяжёлую латунь ручки. Я почувствовал её вес, её солидность. С легким скриптом массивного механизма я потянул дверь на себя.