Она отворилась бесшумно, на хорошо смазанных петлях. И в проёме, залитая резким светом моего фонарика, который выхватил её из кромешной тьмы её комнаты, стояла она. Не та колючая, вызывающая Аманда. А перепуганная девушка, почти девочка, съёжившаяся в огромной футболке, с широко распахнутыми в темноте глазами, в которых отражался тот же самый, немой ужас перед необъяснимой чернотой.
— Почему ты не спишь? — вопрос сорвался с моих губ, окрашенный не столько раздражением, сколько смущённым недоумением. Я вглядывался в её лицо, освещённое резким, немилосердным светом фонарика. Её карие глаза, обычно такие живые и насмешливые, теперь казались огромными, потемневшими от страха. В них не было ни капли бравады, только чистая, нефильтрованная уязвимость. — Что… случилось? — я машинально перевёл луч за её спину, сканируя чёрный зев её комнаты. Ища логичную причину — пожар, потоп, незваного гостя. Но тьма молчала, была пустой и бездонной, и это отсутствие видимой угрозы казалось ещё страшнее.
— Я… — её голос прервался, став тонким, надтреснутым шёпотом, словно она боялась спугнуть эту хрупкую возможность. — Можно я… останусь здесь? На ночь? — она выпалила это, не глядя мне в глаза, уставившись куда-то в район моей грудной клетки. — Просто… здесь всё новое. И тёмное. И… — она бессильно махнула рукой, не находя слов, чтобы описать этот всепоглощающий, иррациональный страх перед пустотой и гулом бури.
И как будто в подтверждение её слов, гром грянул снова. Не просто где-то вдали. Он ударил прямо над домом, оглушительной, рвущей барабанные перепонки детонацией, от которой задрожали даже стёкла в моих книжных шкафах. Она не просто вздрогнула. Её тело сжалось в один инстинктивный комок, и она отшатнулась ко мне, прижавшись к моей груди на долю секунды, прежде чем отпрянуть, смущённая. Но я уже почувствовал. Сквозь тонкую ткань футболки ощутил её лихорадочную, мелкую дрожь — ту самую, что невозможно подделать. Это была дрожь потери контроля, животного страха. Моя Майя… её тоже пробирает такая дрожь, когда небо воет. Я заворачиваю её в плед и держу, пока не уснёт…
— Ты… грозы боишься? — спросил я, и мой голос прозвучал на удивление тихо, почти неузнаваемо. Я наклонился чуть ближе, и луч света скользнул по её растрёпанным волосам, по бледной, почти прозрачной коже лица.
Она резко подняла голову. Наши взгляды столкнулись. В её глазах мелькнула целая буря: дикий стыд, желание соврать, мольба не выводить её на чистую воду. Она замотала головой так быстро, что пряди волос хлестнули её по щекам.
— Не-а… это просто… громко, — прошептала она, но каждый мускул её лица, каждое нервное подёргивание пальцев кричали об обратном.
— Врёшь, — сказал я просто, без упрёка. Констатация факта. И в этот момент что-то во мне — уставшее, измотанное постоянной обороной — сдалось. Я отступил на шаг, широко распахнув дверь. Луч фонарика лег на пол моей комнаты, нацелившись на ковёр рядом с кроватью, рисуя дорожку из света. — Заходи.
Она не раздумывала ни секунды. Проскользнула мимо меня, лёгкая и быстрая, как испуганная тень. Я уловил запах — не духов, а просто чистого тела, детского шампуня с запахом клубники и чего-то своего, тёплого и беззащитного. Затем я повернулся и закрыл дверь. Тяжёлый, глухой щелчок замка прозвучал как точка в одной главе и начало в другой. Теперь в этой комнате, наполненной тишиной и запахом старых книг и кофе, витало ещё одно дыхание — частое, неровное и очень, очень испуганное.
Я замер, ощущая в ладони не просто телефон, а тяжесть всей этой нелепой ситуации. Луч фонарика, дрожащий от напряжения в моей руке, выхватывал из тьмы лишь частицы мира: край матраса, её босые ноги на тёмном паркете. Я сделал резкий, отрывистый жест в сторону кровати — широкой, внушительной, слишком большой для одного человека.
— Ложись. Туда, — мои слова упали, как каменные глыбы, обозначая приказ и дистанцию. — Я — на диван.
Я резко развернулся, спиной к её немому изумлению, и зашагал через комнату. Кожаный диван в углу казался сейчас островом спасения, утопией нормальности. Я швырнул на него телефон; он отскочил, свет закачался по потолку, прежде чем упасть экраном вниз, оставив нас в полумраке, подсвеченном лишь слабым свечением из-под корпуса. Не глядя на неё, я прошёл обратно мимо — мимо её застывшей, маленькой фигуры, от которой исходило сгустком напряжение и тихий запах страха. Я сорвал с кровати свою подушку, чувствуя под пальцами знакомую прохладу накрахмаленного чехла. Шкаф открылся с глухим звуком, и я вытащил оттуда сложенное в идеальный квадрат запасное одеяло — прохладное, пахнущее нафталином и порядком. Тёплое, пуховое одеяло с кровати оставалось ей. Я наскоро взбил подушку на диване, накинул одеяло. Лёг. Мои ноги, привыкшие к простору, упёрлись в деревянный подлокотник; голени и ступни беспомощно свисали в пустоту, холодя даже через ткань пижамы.