Он внезапно, с тяжелым, безрадостным звуком, провёл большой, шершавой ладонью по лицу, с силой потерев глаза, как будто пытаясь стереть и меня, и всю эту ночь. Он что-то прошептал в свою ладонь — слова потерялись, но интонация была ясна: это было или глухое отчаяние, или сдержанное, ядовитое проклятие. И тут меня накрыла волна горькой иронии. Буквально полчаса назад я, свернувшись калачиком на своей огромной кровати, желала, чтобы его идеальный мирок поглотила скука. А теперь эта самая «скука» в его лице была моим единственным якорем в шторме. Мамины слова всплыли в памяти с болезненной чёткостью: «Слова, как пчёлы, оленёнок: какие выпустишь, такие к тебе и вернутся, и ужалить могут больно». Дорогая, любимая мама… Твой урок я усвоила сегодня сполна. Прости свою непутевую, вспыльчивую дочь.
— Собираешься там до утра коренья просиживать? — его голос, хриплый от усталости и, возможно, от невысказанной ярости, прозвучал прямо надо мной. Я вздрогнула и подняла голову. Его глаза в полумраке казались не просто голубыми. Они были как два осколка полярного льда — светящиеся изнутри холодным, призрачным сиянием, невероятно красивые и пугающе безжизненные. Он поднялся и сел на край дивана, приняв позу судьи: спина прямая, руки плотно скрещены на груди, ноги твёрдо упирались в пол. А я сидела у его ног, на холодном, пусть и дорогом, ковре, чувствуя себя не просто маленькой, а словно стёртой с лица земли его молчаливым презрением.
— Ты… согласен? — выдохнула я, и мой голос прозвучал так тихо, что его едва не заглушил очередной отдалённый раскат грома. Я не отрывала взгляда от его лица и увидела, как под гладкой кожей щеки вновь заиграла твёрдая, как сталь, мышца. Он буквально физически сдерживал себя. Вся его стать, каждый мускул кричали об одном: это — нарушение всех его границ, унизительная капитуляция.
— Как будто передо мной вообще есть какой-то выбор, — бросил он сквозь зубы. Фраза прозвучала не как вопрос, а как приговор самому себе, полный горечи и смирения перед абсурдом. Он резко поднялся, и его тень, огромная и угрюмая, накрыла меня с головой. И тогда, будто повинуясь инстинкту, я вскочила с пола. Мои ноги, затекшие от неудобной позы, едва держали меня, но я выпрямилась во весь свой невысокий рост, отряхивая ладони о бедра. Я стояла перед ним, всё ещё ощущая себя букашкой у подножия скалы, но теперь хотя бы смотря ему не в колени, а куда-то в область груди. Дистанция сократилась на сантиметры, но пропасть между нами казалась всё такой же непреодолимой.
Он не сказал ни слова. Просто собрал свою подушку и одеяло в руках, создавая между нами барьер из белья, и прошёл мимо так, будто я была не человеком, а досадной мебелью, которую нужно обойти. Его плечо лишь на сантиметр не коснулось моего, но я почувствовала ледяную волну, исходящую от него. Он двинулся к левой, «своей» стороне огромного ложа, наклонился — его силуэт на мгновение слился с темнотой — и поднял телефон. Холодный, синеватый свет экрана осветил его снизу вверх, создавая жутковатые тени на резких чертах лица. Он положил аппарат на тумбочку с тихим, но чётким стуком. Затем — лёгкий шум падающей на матрас пуховой подушки. Молчаливый приказ.
Я, всё ещё ощущая пол под босыми ногами холодным и чужим, сделала робкий шаг, потом другой. Правый край кровати казался пропастью. Я отодвинула одеяло — тот самый барьер из ткани, разделявший теперь наше совместное ложе — и, стараясь не шуметь, юркнула под него. Мгновенно окунулась в запах — не его, нет. Запах чистоты, дорогого кондиционера для белья, абсолютной стерильности. Я закуталась с головой, будто прячась от всего мира, оставив лишь щель для дыхания.
Тогда я рискнула взглянуть в его сторону. В угасающем свете экрана, который вот-вот должен был погаснуть, я видела его. Он сидел на краю кровати, и его профиль был обращён ко мне. Не прямо, а как бы сквозь меня. И его глаза… Те «небесные» глаза в полумраке казались просто тёмными, бездонными дырами, но я чувствовала их тяжесть на себе. Взгляд был не злым. Он был… аналитическим. Холодным, как взгляд хирурга на незнакомый орган. Что он в меня вглядывается? Видит ли он трясущуюся от страха девочку и презирает за слабость? Или просто недоумевает, как этот нелепый организм оказался в его пространстве?
Потом он издал звук. Короткий, резкий выдох через нос, больше похожий на насмешку над самим собой или над всей ситуацией. И, будто этого было достаточно, он резко лёг и перевернулся на бок, отгородившись от меня спиной. Эта спина в тонкой ткани пижамы казалась крепостной стеной — широкой, непроницаемой, возведённой за доли секунды. Прекрасно. Знаю, что ты терпеть меня не можешь. Но должен же быть хоть какой-то предел откровенности в своем презрении, — яростно подумала я, чувствуя, как горячие слёзы обиды подступают к глазам. Я уставилась в потолок, в темноту, которая уже не казалась такой густой, потому что её заполнила его ледяная неприязнь.