Раздался лёгкий щелчок. И свет погас. Последний искусственный лучик исчез, и комната погрузилась в первозданный, утробный мрак, теперь уже нарушаемый только природой. Темнота стала физической, осязаемой. И в ней зазвучала симфония: его дыхание — ровное, контролируемое, слишком спокойное для этой бури; бесконечный, монотонный бой дождя по стеклу, словно кто-то сыпет горох на жестяную крышу; и дикий, неистовый перезвон моего собственного сердца, барабанящего в висках и в горле. Ирония судьбы. Делить ложе с мужем, который тебя ненавидит, в ночь, которую сама природа решила сделать кошмаром. Что может быть хуже?
Ответ пришёл мгновенно. Гром. Не раскат, а оглушительный удар, от которого дрогнуло даже основание кровати. И следом — ослепительная, пронзительная молния, выжигающая сетчатку. На микросекунду я увидела всё: его неподвижную спину, складки на одеяле, узор на потолке. И снова тьма, теперь ещё более чёрная от контраста. Я вжалась в матрас, вцепившись в одеяло так, что пальцы свела судорога. За что мне это?
И тогда отчаяние, острый, животный страх перед невидимым, взяли верх над гордостью. Родился план. Нелепый, отчаянный, лишённый всякого достоинства. Если он отвернулся, значит, ему не нужно моё лицо. Ему не нужно видеть мой страх. Значит, ему не обязательно видеть. Пусть чувствует. Его тело было реальным, тёплым, твёрдым якорем в этом море хаоса.
Я замерла, а потом, двигаясь с преувеличенной осторожностью, поползла по прохладной простыне к центру кровати. Секунда. Другая. И вот я почувствовала тепло. Исходящее от него тепло. Моё колено, моя рука едва-едва коснулись ткани его пижамы на спине. Тепло было почти обжигающим на фоне общего холода.
— Ты что делаешь? — его голос разрезал тишину негромко, но так близко, что я вздрогнула всем телом. Он не спал. И, кажется, чувствовал каждое моё движение.
— Прижимаюсь, — прошептала я, и слово вышло сдавленным, стыдливым.
Тогда в темноте что-то изменилось. Он двинулся. Не отстранился. Он развернулся. Плавно, но неотвратимо. Теперь мы лежали лицом к лицу. Я не видела его, но ощущала пространство между нами — оно стало горячим, заряженным. Его дыхание, ровное и глубокое, коснулось моего лба, затем щеки. Оно пахло мятной зубной пастой и подводной горечью крепкого кофе — запах ночного бдения.
— Констатирую факт, — его голос прозвучал низко, хрипло, прямо у моего уха. От этого по спине побежали мурашки. — Вопрос в другом: зачем? Я здесь. Я выполняю твоё условие.
Я судорожно сжала бёдра, пытаясь подавить странную, предательскую дрожь, уже не имевшую ничего общего со страхом перед грозой. Это было что-то иное. Острое, щекочущее нервы. Страх? Или…
— Ты своего добилась. Мы в одной постели, — продолжил он, и каждое слово было будто выточено из льда. — Но теперь ты ещё и прижимаешься. Объясни. Как это понять, Аманда?
Он произнёс моё имя. Не «женщина», не «ты». Аманда. В кромешной тьме, в этом шёпоте, полном не то раздражения, не то чего-то ещё более непонятного, оно прозвучало как магическое заклинание. Оно обожгло. От этого простого звука у меня перехватило дыхание, а в низу живота сжалось что-то тёплое и напряжённое. Весь мир сузился до темноты, до звука дождя и до этого мужчины, чьё дыхание я чувствовала на своей коже, чьё имя, казалось, теперь отозвалось и во мне самой какой-то дикой, запретной струной. Я была на грани — между животным страхом и чем-то новым, пугающим и манящим одновременно. И виной всему был он.
— Я… я же не заразная, — прозвучало тихо, почти оправдательно. Я подняла взгляд в черноту, туда, где в нескольких сантиметрах должно было быть его лицо. Я не видела его глаз, но чувствовала тяжесть его внимания на своей коже, будто прикосновение. — Просто… стало совсем темно, — добавила я шёпотом, и в голосе прозвучала та самая детская, неконтролируемая дрожь, которая предательски выдавала мой страх.
Я была в полной растерянности. Мой собственный разум был хаосом из обрывков мыслей, а что творилось в его голове, за этим непроницаемым лбом, я не могла даже вообразить. Но факт оставался фактом: наша «брачная ночь» была пародией на всё святое. Мы были двумя чужими вселенными, столкнувшимися в темноте. Он — ледяная планета, где никогда не тает снег, где даже дыхание, казалось, выдыхает стужу. Но я видела обратную сторону. Видела, как он с Майей — весь его каменный фасад давал трещины, открывая тёплую, живую плоть. Как он наклонялся к ней, и голос его становился мягким, как пух, а в уголках глаз собирались лучики морщинок от улыбки, которую он так скупо тратил. Что заставило его так глубоко замёрзнуть? Измена? Потеря? Или просто я — это та граница, которую он не готов был переступить, живое напоминание о том, что его жизнь теперь навсегда изменилась против его воли?