— Боже, за какие же грехи… — его стон, тихий, полный такого же бессильного отчаяния, что и моё, прорезал тишину. Потом — шорох, едва уловимый звук пальца по стеклу экрана. И комната снова родилась из небытия. Неяркий, рассеянный свет, отражённый от потолка, залил пространство молочным сиянием. Он включил фонарик. Ради меня?
Он положил телефон на тумбочку, и медленно, будто против своей воли, повернулся. Теперь я видела его. Свет падал на него сверху, смягчая резкие черты, но делая глаза ещё более глубокими. И в этих «небесных» глазах я не увидела ни ярости, ни раздражения. Там была глубокая, всепоглощающая усталость. И… да. Жалость. Та самая, что ранит больнее презрения. Она была холодной, отстранённой, как взгляд учёного на подопытное животное, но она была. От этого в груди заныло тупой, унизительной болью.
— Свет есть. Теперь уснёшь? — его вопрос не ждал ответа. Это была формальность. Ритуал, который нужно соблюсти, чтобы поставить галочку и наконец отключиться.
Я могла лишь кивнуть, сжавшись под одеялом.
— Ну и отлично, — он выдохнул это слово так, будто сбросил тяжёлый груз, и снова, решительно, отвернулся, выстроив между нами неприступную стену из своего плеча и спины. Что происходило за этой стеной? Какие демоны шептались с ним в темноте?
— Спасибо, — прошептала я его спине, и слово утонуло в ткани. А потом во мне что-то сорвалось с цепи. Накопившаяся за день обида, унижение от его взгляда, тоска по дому — всё это выплеснулось наружу. — Я знаю, что испортила тебе всё! Свадьбу, вечер, покой! Но я не просила, чтобы меня сюда привозили! — голос мой дрогнул, но я не остановилась. — И я не виновата, что теперь должна спать на месте… на месте той, кого ты, наверное, до сих пор не можешь забыть!
Я хотела продолжить, выкричать всё, что кипело внутри, но он двинулся. Резко, как пантера. Перевернулся так быстро, что я отпрыгнула, ударившись затылком о свою подушку. Теперь мы лежали лицом к лицу, и в его глазах, освещённых холодным светом экрана, бушевала настоящая, чистая буря. Не раздражение. Не усталость. Ледяной, безмолвный гнев, сконцентрированный в одном взгляде.
— Умей вовремя остановиться, — его голос был тихим, но в нём звенела сталь, готовая расколоться. — Моё прошлое — не твоё дело. Ты здесь, в настоящем. И здесь — правила диктую я. Понятно?
С этими словами он снова, на этот раз окончательно, развернулся, оборвав ниточку контакта, которую я так отчаянно пыталась нащупать.
Что я наделала? Я влезла в его рану? Задела ту боль, которую он так тщательно скрывает? А где она теперь, та женщина? Сбежала ли она от этого вечного холода, от этой тирании контроля? И, чёрт возьми, я её понимала. Он был невыносим. Гневный, закрытый, колючий. Но иногда… иногда в просветах между тучами его раздражения мелькал луч чего-то иного. Что-то, что заставляло сердце биться чаще не только от страха. Я не понимала его. Совсем. Но, к своему ужасу и изумлению, я ловила себя на мысли, что хочу понять.
Глава 21
«ЛОГАН»
Сознание вернулось не сразу. Сначала я ощутил тяжесть — тёплую, уютную, непривычно живую на моей груди. Потом услышал тишину — не гробовую ночную, а наполненную уличными звуками: щебетом птиц за окном, отдалённым гулом утра. И лишь потом я открыл глаза. Комната купалась в мягком, золотистом свете, который пробивался сквозь щели между шторами и рисовал на полу длинные полосы. Какой час? Я никогда не сплю так долго.
Рефлекторное желание потянуться, сбросить оковы сна, натолкнулось на преграду. На мне лежало что-то. Нет, не «что-то». Кто-то. Первая, стремительная мысль, сладкая и родная: Майя забралась ночью. Но реальность накрыла холодным душем: Майя у деда. Значит…
Я затаил дыхание и медленно, будто разминируя поле, опустил взгляд. Прямо под моим подбородком покоилась голова с растрепанными чёрными волосами. Они были рассыпаны по моей футболке, некоторые пряди зацепились за пуговицу. Её рука лежала у меня на груди, ладонью вниз, пальцы слегка согнуты и касались ключицы. Через тонкую ткань я чувствовал тепло её кожи и едва уловимое, спокойное биение сердца. Её тело полностью прильнуло к моему боку, а одна нога была небрежно перекинута через мою голень. Аманда.