Я осторожно, сантиметр за сантиметром, приподнялся на локте. Её лицо было скрыто за завесой волос, но я видел линию щеки, тень длинных ресниц на коже. Её дыхание было ровным и глубоким. Какая-то нелепая, взъерошенная чёлка торчала вихром, делая её похожей на потерявшегося, уставшего котёнка. Во сне вся её дневная броня — колкость, вызов, язвительность — испарилась. Осталась лишь эта хрупкая, доверчиво прижавшаяся к источнику тепла девушка. Ребёнок, ищущий защиты. Я смотрел, и какая-то странная, тягучая нежность, смешанная с острой жалостью, сжала мне горло.
Почти без участия воли моя рука потянулась к её лицу. Я аккуратно, подушечками пальцев, отодвинул непослушную прядь, заправив её за ухо. Шёлк волос скользнул между пальцев, оставив после себя тонкий, едва уловимый запах клубничного шампуня и чего-то своего, просто чистого. И тогда я увидел. Полностью расслабленное, безмятежное лицо. Припухшие от сна губы, слегка приоткрытые. Длинные, тёмные ресницы, отбрасывающие легкие тени на скулы. Совершенно гладкий, без морщинки озабоченности, лоб. Она была… беззащитно милой. И, чёрт побери, откровенно красивой. Не той красотой, что кричит с обложек, а той, что живет в простых вещах — в искренности сна, в мягкости линий. Она всегда такой была. Я просто никогда не останавливался, чтобы это увидеть.
— Господи… Логан, соберись, — я прошептал себе, с силой зажмурившись и проводя рукой по лицу, как бы стирая этот образ, эту внезапную слабость. Это Аманда. Твоя проблема. Твой нежеланный груз. Очнись.
Но глаза снова сами собой открылись и нашли её. И тогда во мне включился холодный, отточенный режим действия: операция «Отступление». Мне нужно было на работу. В мир порядка, и ясных инструкций, где нет места спящим на твоей груди взбалмошным невестам. Я начал с головы, осторожно приподнимая её и перемещая на подушку. Её шея в моей ладони казалась невероятно тонкой, почти птичьей. В момент перемещения она тихо, сонно крякнула и что-то пробормотала — звук был похож на «мам…». Сердце у меня ёкнуло, заставив на мгновение замереть. Но её дыхание снова выровнялось. Дальше — её рука. Я бережно снял её со своей груди, ощутив, как ладонь на миг зацепилась за ткань, и уложил вдоль её тела. Самым сложным была её нога. Я обхватил её за лодыжку — кожа была удивительно гладкой и прохладной — и медленно, чтобы не вызвать спазмы, вернул конечность на её территорию кровати.
Наконец свободный, я бесшумно встал, ощущая, как по телу разливается странная пустота на месте её тепла. На тумбочке лежал телефон. Я взял его. Экран ожил, показав сначала сообщение от деда:
«Отвёз принцессу в её королевство (сад). Всё в порядке. Не беспокойся.»
Затем цифры: 08:53. Почти девять. Я задержал дыхание, а потом выпустил его долгим, тихим свистом. Ночь, этот сюрреалистичный кошмар, смешавший страх, гнев и эту неловкую близость, закончилась. День, предсказуемый и контролируемый, звал.
Я положил телефон на место, последний раз скользнув взглядом по спящей фигуре. Она снова сгруппировалась, свернувшись калачиком на своей половине. Затем я развернулся и твёрдыми шагами направился в ванную, к холодной воде, к бритве, к привычному ритуалу превращения обратно себя. Стараясь не думать о том, как нежно лежали её волосы на моей руке, и о том глупом, предательском тепле, которое ещё долго будет отдаваться где-то глубоко внутри, под рёбрами, в месте, где не должно было быть ничего, кроме льда.
Ванная комната была моей утренней цитаделью, местом, где ритуалы приведения себя в порядок возвращали миру чёткие контуры. Зубная щётка, точные движения, пенящаяся мята — всё это было частью алгоритма. Сегодня по плану — вводный инструктаж для новичков. Потом гора отчётов. Иногда я думаю, как мой отец справлялся со всем этим, да ещё и находил время, чтобы поиграть с нами в футбол во дворе? Мысль гложет: я делаю для Майи недостаточно. Когда из-за авралов на работе она остаётся одна с чужими людьми, во мне поднимается холодная волна вины. Рано или поздно она вырастет и поймёт, что её отец был вечно отсутствующим, замкнутым человеком. И если бы она могла говорить свободно… она бы, наверное, прямо сказала мне это. Но я пытаюсь. Я кладу на алтарь её благополучия всё, что могу. В этом мире она — мой единственный свет. А я — её единственная стена. После того, как её мать ушла, не последовало ни звонка, ни письма. Ни единого вопроса о том, как её дочь, не скучает ли. Сначала Майя рыдала так, что у меня разрывалось сердце, а потом… просто ушла в себя. Замолчала. Я ненавижу ту женщину лютой, беспощадной ненавистью, но в самые тёмные ночи меня посещает жалкое, постыдное желание: чтобы она позвонила. Хотя бы раз. Чтобы дочь не чувствовала себя окончательно выброшенной. Но это слабость. Она не позвонит. Никогда.