Я сполоснул рот, и холодная вода, стекая в раковину, унесла с собой горечь этих мыслей. Я наклонился, чтобы умыть лицо, ощутить бодрящий холод. В этот момент дверь бесшумно отворилась. В зеркале я увидел её отражение — сонное, растрёпанное, в той же огромной футболке. Она вошла, не посмотрев в мою сторону, словно я был невидимкой, призраком в её новом мире. Она проследовала к умывальнику напротив. Я медленно выпрямился и обернулся, изучающе глядя на неё. И что за игнор?
И тогда она это сделала. Схватилась за подол своей футболки, и одним решительным, почти раздражённым движением, стянула её через голову.
Воздух в ванной застыл.
Я увидел не просто спину. Я увидел шедевр хрупкости и изящества. Лопатки, выступающие, как крылья у птицы, готовой к полёту. Тончайшую талию, которую, казалось, можно было охватить двумя ладонями. И плавный, соблазнительный изгиб бёдер, подчёркнутый простыми, но от этого только более откровенными, бирюзовыми трусиками. На ней был только простой бюстгальтер того же цвета. И этого — этого было более чем достаточно, чтобы мой разум, всегда контролирующий каждую мысль, на секунду погрузился в хаос чистого, животного восхищения. Что за… Черт возьми, Коул, возьми себя в руки!
— Ты… что ты творишь? — мои слова вырвались сдавленным шёпотом, голос звучал чужим, натянутым, как струна.
Она вздрогнула всем телом, как будто её ударили током. Её обернувшееся лицо было бледным, а карие глаза — огромными от шока. Затем кровь бросилась ей в щёки, уши, шею, заливая кожу таким ярким, горячим румянцем, что казалось, она вот-вот загорится. Взгляд её метнулся от моих глаз к моей всё ещё застывшей в нерешительности фигуре, к зеркалу, отражавшему её полуобнажённое тело, и обратно. Словно осознав весь ужас положения, она судорожно прижала смятую футболку к груди, пытаясь создать хоть какую-то защиту.
— Извращенец! — её крик, пронзительный и полный неподдельного ужаса, разорвал утреннюю тишину, угрожая разнести вдребезги хрупкое спокойствие всего дома.
Инстинкт сработал раньше, чем пришло понимание. Я пересёк расстояние между нами за два широких шага. Моя рука поднялась, и ладонь плотно, но без жестокости, легла на её рот, гася этот опасный звук. Кожа её губ под моими пальцами была не просто мягкой. Она была тёплой, влажной от утреннего дыхания, пугающе живой. И этот контакт, внезапный и интимный, послал по моей руке странный, тревожный разряд.
— Не кричи, — мой шёпот был низким и плотным, как туман, заполняющий пространство между нами. Я смотрел в её глаза, ища в их карих глубинах хоть каплю рассудка поверх паники. Она замерла, её взгляд, пристальный и анализирующий, скользнул по моему лицу, будто пытаясь прочесть скрытые намерения. Потом — едва заметный, осторожный кивок. Я убрал руку, и она мгновенно притянула скомканную ткань футболки к груди, словно это был щит от всего мира, и в первую очередь — от меня.
— Чего ты тут забыл? — её голос прозвучал резко, но уже без истерики. В нём читалось настороженное любопытство и та самая, знакомая дерзость, пробивающаяся сквозь страх. — Наблюдать решил? — она бросила это с вызовом, подняв подбородок.
Вот она, родная. Маска снова на месте. Я лишь тяжело, с беззвучным упрёком, выдохнул и развернулся к раковине, давая ей понять, что этот разговор меня не интересует.
— Эй, ты меня слышишь? — её шаги быстрые, лёгкие, приблизились. — Логан! — моё имя, выкрикнутое её голосом, прозвучало не как мольба, а как ультиматум. Оно отозвалось в тишине ванной комнаты, нарушив утренний покой.
Я медленно обернулся. Она стояла, всё так же прикрываясь, но теперь её поза выражала не страх, а возмущение. Губы сжаты, брови сведены. Я не сдержал короткого, хриплого смешка, в котором было больше усталости, чем веселья.
— Чего прячешь-то? Всё равно уже всё видел, — пробормотал я, и по её лицу прошла волна краски — алая, горячая, предательская. И странное дело: этот внезапный румянец, эта живая, неконтролируемая реакция сделала её… ослепительной. — Да и, если честно, — я продолжил, намеренно делая голос плоским и пренебрежительным, — особо и смотреть не на что.