Я приняла душ, стоя почти под ледяными струями, пока кожа не заныла, а разум не прояснился. Выбрав своё любимое платье — зелёное, лёгкое, пахнущее домом и свободой, — я надела его как доспехи. Оно было моим талисманом. Затем, глубоко вдохнув, я вышла, решив отвоевать хоть крупицу самостоятельности в этом чужом мире. Кухня. Приготовление завтрака. Это простое, домашнее действие должно было вернуть мне почву под ногами.
Но на кухне уже царил её безупречный, бездушный порядок. Мисс Маклауд, в своём неизменном строгом платье и фартуке, двигалась бесшумно, как заводная кукла. Воздух пахл дорогим кофе и идеально прожаренным беконом, но этот запах был стерильным, лишённым души.
— Доброе утро, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Не подскажете, где у вас хранятся… — я не успела договорить. Она, не оборачиваясь, перебила, её слова были отточенными и лишёнными тепла, как лезвие ножа.
— Ваш завтрак сервирован. Мистер Коул завтракает в кабинете. — Она поставила перед пустым стулом белую фарфоровую тарелку с безупречным, но совершенно безликим омлетом и треугольниками тостов. Движения её были выверены до миллиметра. Затем она повернулась к столешнице, где уже ждал поднос: серебряный кофейник с изящным носиком, тончайшая фарфоровая чашка, льняная салфетка, сложенная в форме лилии. — Чайник тоже на столе.
Собрав всё, она развернулась, чтобы выйти. Её путь лежал прямо через то место, где я стояла. Она шла, глядя сквозь меня, ожидая, что я расступлюсь. Я не сдвинулась с места. Она остановилась в сантиметре от меня и, наконец, подняла глаза. В них не было ничего, кроме профессиональной, ледяной вежливости и скрытого раздражения от помехи.
— Я хотела кое-что спросить, а вы меня перебили, — прозвучало твёрже, чем я ожидала. Внутри всё дрожало, но голос не подвёл. — Я хочу знать, где что лежит. Я планирую приготовить себе завтрак сама.
На её обычно непроницаемом лице промелькнула тень. Не гнева, а скорее искреннего, глубокого недоумения, смешанного с лёгким презрением. Как будто я заявила, что буду доить корову в гостиной.
— В этом доме готовлю я, мисс, — она произнесла мой новый титул с такой подчёркнутой, холодной корректностью, что мне стало физически холодно. — Если блюдо не соответствует вашим предпочтениям, я готова его заменить.
Она снова попыталась пройти, сделав шаг вбок, но я снова преградила ей дорогу. Злость, горькая и давно копившаяся, подступила к горлу. Эта женщина была живым воплощением всего, что ненавидел в этом месте: бесчувственности, строгих правил, отрицания моей личности.
— Я хочу готовить сама, — повторила я, сжимая пальцы в кулаки, чтобы они не дрожали. — Блины, например. Мы дома всегда их стряпали по выходным… — голос предательски дрогнул на слове «дома». Перед глазами встала картина: кухня, залитая утренним солнцем, пахнущая ванилью, мама у плиты, папа, пробующий первый блин, брат, ворующий кусочек… Ком в горле стал таким большим, что стало трудно дышать. Ностальгия ударила с такой силой, что на мгновение потемнело в глазах.
— В этом доме действуют иные правила, — её голос прозвучал тихо, но с убийственной ясностью. — Их установили мистер Коул и бывшая миссис Коул. — Она сделала особое ударение на слове «Миссис Коул», и в её тоне прозвучал не просто намёк, а откровенное напоминание: ты здесь никто. Ты временное недоразумение. Ты не имеешь права ничего менять.
Этого было достаточно. Эта фраза, это презрение к моему присутствию, переполнили чашу. Ярость, смешанная с обидой и тоской по дому, вспыхнула белым пламенем.
Она в третий раз пошла вперёд, уже не скрывая намерения просто отодвинуть меня. Я стояла непоколебимо, всем телом выражая протест. Тогда она, не сбавляя темпа, резко и грубо толкнула меня в бок ребром тяжёлого подноса.
Удар пришёлся по ребрам. Больно. Неожиданно. Я ахнула и инстинктивно дёрнулась, пытаясь сохранить равновесие. Мой локоть ударился о край подноса.
И мир погрузился в замедленное движение.
Серебряный кофейник, сверкнув на свету, медленно опрокинулся. Горячая, почти кипящая тёмная река хлынула прямо на меня, на моё любимое зеленоё платье. Адская жгучая боль пронзила кожу на животе и бёдрах. Я вскрикнула. Чашка, подпрыгнув, со звоном разбилась о кафель, разлетевшись на тысячи острых осколков. Омлет и тосты шлёпнулись на пол, безнадёжно испорченные. Звон битого фарфора, такой громкий в идеальной тишине, отозвался эхом в пустой столовой. И затем наступила оглушительная тишина, нарушаемая только прерывистыми всхлипами, которые я не могла сдержать, и монотонным тиканьем старинных часов в коридоре. Я стояла посреди этого хаоса, в мокром, обжигающем платье, в луже кофе и осколков, чувствуя себя не просто униженной, а полностью раздавленной и абсолютно одинокой. А она, мисс Маклауд, замерла, глядя на последствия, и на её лице не было ни паники, ни сожаления. Только холодное, безмолвное осуждение.