— Что за безобразие здесь творится?
Его голос ударил, как хлыст, холодный и отточенный, разрезая тяжёлую тишину, повисшую после грохота. Я медленно подняла голову, словно через силу. В дверном проёме, залитый светом из коридора, стоял Логан. Его фигура казалась ещё более массивной и незыблемой на фоне хаоса. Сначала его взгляд — быстрый, как вспышка радара, — просканировал всю картину: серебряный кофейник, лежащий на боку, тёмную, вонючую лужу, расползающуюся по идеальному кафелю, жалкие остатки завтрака, прилипшие к полу, и мерцающие осколки тончайшего фарфора. Затем этот взгляд, тяжелый и неумолимый, остановился на мне. На моём зелёном платье, которое теперь было безнадёжно испорчено — ткань потемнела и прилипла к телу, обрисовывая контуры. На моих руках, которые я бессознательно прижимала к обожжённому животу. На моём лице, которое, должно быть, выражало смесь боли, шока и полной беспомощности.
— Я направлялась к вам с завтраком, мистер Коул, — голос мисс Маклауд прозвучал тут же, ровно и ясно, без единой дрожи. Она стояла чуть поодаль, прямая и невозмутимая, в своём безупречном фартуке, будто и не участвовала в этом катаклизме. — Миссис Коул преградила путь. При попытке обойти, она сделала резкое движение, и… случилось то, что случилось. — Она опустила глаза, изображая сдержанное огорчение, мастерски опустив причину моего «резкого движения».
Я замерла, ощущая, как по спине ползёт ледяная волна не просто обиды, а настоящего ужаса перед такой наглой, беспросветной ложью. Мои губы сами собой приоткрылись, но звук не шёл.
— Аманда. — Он произнёс моё имя. Не громко. Но в этом одном слове сконцентрировалась вся усталость, всё раздражение, вся та тяжесть, с которой он взирал на моё существование в его жизни. Я отвела взгляд от экономки и встретилась с его глазами. В них не было ни вопроса, ни поиска истины. Там была уже готовая, горькая уверенность. — Что ты на этот раз устроила?
Фраза «на этот раз» вонзилась в самое сердце, как отравленная стрела. Так он всё уже для себя решил. Я — источник хаоса. «На этот раз» — значит, были и другие, будут ещё. Я уже виновата по умолчанию.
— Я… — голос мой сорвался на хриплый шёпот. Я кашлянула, пытаясь вытолкнуть слова. — Я не виновата. Я просто спросила… спросила, где мука. Хотела блины. А она… — я указала дрожащим пальцем на мисс Маклауд, — она толкнула меня. Нарочно. Прямо подносом.
Я смотрела ему прямо в глаза, умоляя без слов: Посмотри на меня. Посмотри на это платье. Почувствуй запах гари. Разве я это всё на себя нарочно вылила? Но его взгляд был непроницаем. Он лишь сжал челюсть, и я увидела, как напряглись жёсткие линии его скул. Он тяжело, почти со стоном, выдохнул, и в этом выдохе было столько разочарования, что у меня похолодело внутри. Затем, не удостоив меня больше ни словом, ни взглядом, он наклонился.
Он стал на колени рядом с мисс Маклауд — не рядом со мной — и начал собирать осколки. Его большие, привыкшие держать оружие и подписывать приказы руки, теперь осторожно подбирали тонкие, опасные черепки фарфора. Каждое его движение было медленным, точным и выражало одну ясную мысль: он сейчас устраняет последствия моей выходки. Помогает ей навести порядок, который я разрушила.
— Иди переоденься, — бросил он через плечо, его голос был плоским, лишённым всяких эмоций, кроме желания, чтобы я исчезла.
Всё внутри перевернулось и оборвалось. Не просто обида. Это было что-то большее — чувство полной, абсолютной несправедливости и одиночества. Он даже не попытался вникнуть. Не спросил «как ты обожглась?». Он просто принял сторону своей безупречной служанки против своей неудобной, вечно всё ломающей жены. Предательство, тихое и бесповоротное, поселилось в груди ледяным комом.
— Логан, пожалуйста… — я сделала шаг вперёд, и моя нога со звонким хлюпом ступила в лужу кофе. Я протянула к нему руку, не знаю зачем — может, чтобы он увидел, как она дрожит, может, в последней, отчаянной попытке достучаться.
Он поднял голову.
И всё, что я увидела в его глазах, заставило меня замолчать на месте. Это был не гнев. Это была холодная, безжалостная нетерпимость. Взгляд, который говорил: «Твоё присутствие здесь отягощает. Твои слова сейчас нежелательны. Прекрати».
Слово застряло у меня в горле. Я резко сомкнула губы, чувствуя, как по щекам катятся предательские, горячие слёзы, которые я уже не могла сдержать. Я сдалась. Повернулась и, не помня себя, побежала прочь из кухни, из этого места, где меня не просто не любили, а отказывались видеть и слышать. Звон осколков, который он всё ещё собирал, казалось, звенел у меня в ушах, смешиваясь с бешеным стуком сердца и одним-единственным, горьким осознанием: Он ей поверил. А мне — нет. И никогда не поверит.