— Быстро, мать твою, я сказал! — рявкнул я так, что стены, кажется, задрожали. Мой кулак с грохотом обрушился на стол, заставив подпрыгнуть бумаги. Кейн подпрыгнул следом и пулей вылетел за дверь, даже не закрыв её за собой.
Я остался один. Абсолютно один со своим страхом. Тишина давила на уши, становилась плотной, осязаемой. Я даже не знаю, где искать. Не знаю ничего об этой девчонке, которая сейчас где-то с моей дочерью. Она может быть где угодно. В парке, в кафе, в торговом центре, на набережной, чёрт знает где. С ней могло случиться что угодно. Мысль о том, что моя маленькая, тихая, беззащитная Майя где-то там, без меня, без защиты, в компании этой безумной, эмоциональной, непредсказуемой девчонки, разрывала сердце на куски. Я прислонился лбом к холодному стеклу окна, пытаясь успокоить дыхание, но перед глазами стояло только одно: её небесно-голубые глаза, смотрящие на меня с доверием. И страх, что я могу их больше никогда не увидеть.
***
Сколько часов я уже кружу по этим бесконечным улицам? Время потеряло всякий смысл. Солнце, которое ещё недавно стояло высоко, начало клониться к закату, окрашивая город в тревожные оранжево-багровые тона. Я вжимал педаль газа в пол, обгоняя машины, сжигая светофоры, не замечая ничего вокруг. Только дорога, только поиск, только молитва, чтобы увидеть знакомую фигурку. Глаза лихорадочно обшаривали тротуары, детские площадки, витрины кафе. Руки, вцепившиеся в руль, сводило судорогой. В салоне было душно, но я не замечал этого.
Кейн сделал всё, что мог. Он скинул мне на телефон досье на Аманду, собранное за считанные минуты. Там было всё: дата рождения, адрес родителей, школа, любимый цвет, даже список её школьных достижений и штрафов. Всё, кроме самого главного. Кроме её чёртового номера телефона. Когда я перезвонил Кейну с требованием номера, в трубке повисла тяжёлая пауза, а потом он сказал то, что я боялся услышать больше всего:
— Сэр, её номер не зарегистрирован в открытых базах. Она, видимо, пользуется каким-то виртуальным или корпоративным тарифом. Я не могу его найти. Простите.
Я бросил трубку, не попрощавшись. Просто нажал отбой и швырнул телефон на пассажирское сиденье. Бесполезно. Всё бесполезно.
Я в очередной раз свернул на знакомую улицу, вглядываясь в лица прохожих, в детские фигурки, в каждую машину, припаркованную у обочины. Глаза слезились от напряжения и ветра, который я впустил в салон, опустив стекло. Руки сводило судорогой от вцепившейся в руль мёртвой хватки. В голове крутилась одна и та же мысль, заевшая пластинка, бьющая по нервам: Где они? Где моя девочка? Где эта сумасшедшая, которая её увёзла?
И где-то глубоко внутри, под слоем паники и ярости, под коркой отчаяния, жил ещё один, совсем тихий, почти незаметный страх. Страх, что когда я их найду — если найду, — я не смогу сдержаться. Что наору на неё так, что стёкла лопнут. Что сделаю что-то, о чём потом буду жалеть. Потому что эта девчонка, эта Аманда, за несколько часов стала источником моего самого большого кошмара. И, как ни странно, самого большого беспокойства. Беспокойства не только о Майе. О них обеих.
***
Я остановил машину рядом с садиком, выскочил, даже не заглушив двигатель как следует — ключи так и остались в замке зажигания. Ворота были заперты. На территории — ни души. Только тишина, нарушаемая шелестом листвы и моим собственным сбитым, тяжёлым дыханием.
— Чёрт возьми, — выдохнул я, чувствуя, как паника снова сжимает горло ледяной хваткой, перекрывая кислород.
Я оставил машину прямо у входа, даже не подумав, где припаркован — пусть эвакуируют, плевать, — и начал лихорадочно оглядываться по сторонам. Вглядываться в каждый угол, в каждую аллею, ведущую от садика. Они должны быть где-то рядом. Просто обязаны быть.
Я не помню, когда в последний раз так переживал. Может, тогда, когда Майя перестала разговаривать? Когда после ухода матери она замолчала на несколько недель, и я сходил с ума, не зная, как до неё достучаться, как пробить эту стену молчания? Или когда она рыдала по ночам, зовя маму, а я стоял под дверью, сжимая кулаки до крови, и не знал, что сказать, как утешить, как забрать эту боль? Или когда она отдалилась от всех нас, спряталась в своей скорлупе, и я каждый вечер смотрел на её фотографии и думал, что я сделал не так, где ошибся, почему не смог уберечь?
Хотя сейчас стало немного легче. Она начала говорить. Иногда. Короткими фразами, тихим голосом, словно боясь, что её не услышат или прогонят. Но это не тот ребёнок, который должен быть. Не тот звонкий смех, не те блестящие глаза, не те бесконечные «почему», от которых хочется смеяться и обнимать. Она будто боится говорить со мной. Боится быть собой. Боится, что я снова не пойму, не замечу, не приму.