Может, я действительно ужасный отец? Может, я не заслуживаю её улыбки? Может, ей было бы лучше с матерью, даже несмотря на то, что та бросила нас, даже несмотря на то, что ни разу не позвонила, не спросила, как её дочь? Может, та права, что ушла? Может, я слишком холодный, слишком закрытый, слишком неспособный дать ребёнку ту любовь, в которой она нуждается? Может, моя мать ы была права, когда сказала, что я чёрствая глыба льда, который никогда не оттает?
Я замер на месте, оглушённый собственными мыслями. Они обрушились на меня, как лавина, похоронив под собой всю мою уверенность, всю мою броню, все мои защиты. Может, вселенная каждый день даёт мне знак, что я никудышный отец? Может, это наказание за мою холодность, за мою неспособность быть тёплым, за то, что я выбирал работу вместо семьи, долг вместо объятий?
Я старался. Честно, я старался изо всех сил, до хруста в зубах, до ломоты в висках. Я работал, чтобы обеспечить её, чтобы у неё было всё лучшее, чтобы она ни в чём не нуждалась. Я просыпался по ночам, когда она плакала, и сидел у её кровати до утра, боясь пошевелиться. Я водил её к лучшим врачам, когда она замолчала, когда перестала улыбаться. Но, видимо, этого недостаточно. Видимо, нужна не только забота, но и тепло. А я не умею давать тепло. Я умею только защищать. Только оборонять. Только стоять стеной.
Вдруг сквозь пелену мрачных, разъедающих душу мыслей пробились звуки. Тихие голоса. А потом — смех. Не просто смех, а заливистый, искренний, звонкий детский смех. Смех, от которого у меня перехватило дыхание. Смех моей Майи.
Я рванул на звук, забыв обо всём на свете. Сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу, лёгкие горели. Я обогнул кусты, пересёк газон, не чувствуя ног, и замер на краю детской площадки, спрятавшись в тени деревьев, боясь спугнуть это видение.
Майя съезжала с горки. Снова и снова. Её платье — то самое, нарядное, голубое — было испачкано неизвестно чем, на нём красовались зелёные пятна травы и, кажется, следы от мороженого. Волосы окончательно выбились из хвостиков и торчали в разные стороны, создавая вокруг головы ореол из светлых прядок. Коленки были зелёными от травы, на щеке — грязь. Но она смеялась. Она улыбалась так широко, так открыто, так счастливо, так беззаботно, что у меня перехватило дыхание, а в глазах защипало.
Аманда стояла внизу, ловила её после каждого спуска, кружила, что-то говорила и сама смеялась — так же искренне, так же заразительно, так же по-детски. Её глаза сияли, щёки раскраснелись от беготни, волосы растрепались не меньше, чем у Майи. Они были как два ребёнка. Два счастливых, беззаботных, живых ребёнка, которым не нужны никакие правила, никакой порядок, никакая военная дисциплина. Им нужны только смех и движение.
Я не помню, когда в последний раз видел улыбку своей малышки. Не помню, когда она дарила её мне. Может, год назад? Два? А может, никогда? Я перебирал в памяти все наши совместные моменты — и не находил. Ни одной фотографии, где она смеётся так. Ни одного воспоминания, где она смотрит на меня с такой радостью. Но сейчас она подарила эту улыбку Аманде. Свою улыбку, свой смех, свою радость, своё доверие. Чужой девушке, которую знает всего несколько дней.
В груди что-то сжалось, заболело, заныло так сильно, что я почти согнулся пополам. Это была не ревность. Нет. Это была горечь осознания. Страшная, разъедающая горечь. Я понял, что она умеет улыбаться. Просто не со мной. Я понял, что она умеет быть счастливой. Просто не рядом со мной. И эта мысль была страшнее любого врага, страшнее любой войны.
Вдруг Аманда подняла голову и встретилась со мной взглядом. Её карие глаза распахнулись, улыбка замерла на губах, превратившись в лёгкое недоумение. Она смотрела на меня пристально, изучающе, не отводя взгляда, будто пыталась понять, что я здесь делаю, почему я такой, что у меня в голове. Потом, не сводя с меня глаз, наклонилась к Майе и что-то тихо сказала.
Майя обернулась. Её небесно-голубые глаза, такие чистые, такие бездонные, такие родные, уставились на меня. И в них я не увидел радости. Только удивление и... вопрос? Она смотрела на меня, как на что-то странное, неожиданное, как на пришельца из другого мира, вторгшегося в её новый, счастливый.
Я перевёл взгляд на себя и только тогда понял, в чём дело. Моя военная форма, всегда безупречная, выглаженная, сидела мешком. Рубашка выбилась из брюк, рукава закатаны кое-как и почему-то на разную высоту, воротник расстёгнут, галстук болтается где-то сбоку. На ботинках — пыль и грязь от парковых дорожек. Волосы, наверное, торчат во все стороны, под глазами — тени от бессонницы и паники, на лбу испарина. Я выглядел так, будто только что выбрался из передряги. Или как бомж, случайно забредший в парк и пугающий детей.