Я так спешил, так боялся за них, так сходил с ума от неизвестности, что даже не посмотрел на себя в зеркало. Просто вылетел из машины и побежал, сметая всё на своём пути. Но сейчас мне было всё равно. Пусть я выгляжу как пугало. Главное, они живы. Главное, они здоровы. Главное, они здесь, и с ними всё хорошо.
Я двинулся к ним. Медленно, осторожно, стараясь не спугнуть эту хрупкую, почти нереальную картину. Аманда не сводила с меня глаз. Её взгляд был напряжённым, выжидающим, будто она не знала, чего от меня ждать — взрыва, криков, обвинений. Но когда я подошёл вплотную, она вдруг отвела глаза и закусила губу. Этот жест — такой детский, такой беззащитный, такой виноватый — заставил что-то внутри меня дрогнуть и сжаться.
Я опустился на корточки перед Майей, чтобы быть с ней на одном уровне. Она смотрела на меня серьёзно, внимательно, будто оценивая, можно ли мне доверять сегодня.
— Солнышко, — тихо сказал я, и мой голос, обычно твёрдый, командный, сейчас прозвучал хрипло, сорванно и непривычно мягко. Тыльной стороной ладони я осторожно, боясь причинить боль, стёр грязь с её щеки. — Я так переживал. Думал, с вами что-то случилось.
Я чувствовал на себе взгляд Аманды. Тяжёлый, удивлённый, недоверчивый. Она, наверное, ожидала, что я начну кричать. Что буду обвинять её во всех смертных грехах, трясти, требовать объяснений. А я сказал «с вами». Я включил её в это «с вами». Потому что, чёрт возьми, я реально переживал. За них обеих. За этих двух девчонок, которые сейчас стояли передо мной, грязные, растрёпанные, но такие живые.
Я поднялся, легко подхватил Майю под мышки и посадил на сгиб локтя. Она обхватила меня за шею своими маленькими, тёплыми ручками, прижалась щекой к моему плечу, и от этого простого жеста, от этого доверия внутри разлилось такое тепло, что я готов был простить всё на свете.
— Думаю, нам пора домой, — сказал я, повернувшись к Аманде. Она снова подняла на меня глаза. — Уже поздно. Темнеет.
И, не раздумывая ни секунды, не спрашивая разрешения, я взял её за руку. Просто взял и потянул за собой, как само собой разумеющееся. Её ладонь была тёплой, чуть влажной после игр, и такой маленькой в моей. Мы пошли к выходу из парка — я с Майей на одной руке и с Амандой на другой. Странная процессия: помятый генерал с грязной счастливой девочкой на руках и растрёпанной девушкой за руку.
На секунду я бросил взгляд на её запястье. Рукав свитера задрался, и я увидел красное пятно на нежной коже. Ожог. Всё-таки обожглась. И я даже не спросил, не проверил, не помог. Просто отправил переодеваться, как нашкодившего щенка.
— Болит? — тихо спросил я, не глядя на неё, продолжая идти вперёд.
Вопрос повис в воздухе, тёплый и неожиданный, как этот странный вечер. Я чувствовал, как её пальцы дрогнули в моей руке, и ждал ответа.
***
Она не ответила на мой вопрос. Ни тогда в парке, ни по дороге домой. Всю обратную дорогу Аманда молчала, и это молчание было тяжелее любых криков, тяжелее любой истерики. Оно давило на уши, на виски, на грудную клетку, делая воздух в машине густым и почти невыносимым. Она сидела на заднем сиденье рядом с Майей, пристегнув её ремнём безопасности, и смотрела в окно на проплывающие мимо огни вечернего города. Она делала вид, что меня не существует. Совершенно. Абсолютно. Будто я был пустым местом, водителем такси, который просто везёт их домой, механической частью этого вечера, не заслуживающей ни взгляда, ни слова.
Я видел в зеркале заднего вида её профиль — напряжённый, застывший, с плотно сжатыми губами, с этой её вечно взлохмаченной чёлкой, падающей на лоб. Она обижена. Сильно. До самого донышка. И я понимал почему. Утро, эта сцена на кухне, моё ледяное недоверие, то, как я поверил Маклауд, даже не выслушав её, даже не взглянув на неё по-настоящему... Я вёл себя как последний идиот. Как бесчувственный чурбан, который видит только то, что хочет видеть.
Когда мы подъехали к дому, она выскользнула из машины первой, даже не взглянув в мою сторону. Просто взяла Майю за руку и повела в дом, оставив меня стоять у машины, как нашкодившего пса. Я смотрел, как они уходят — две фигурки, большая и маленькая, такие разные и такие близкие в этот момент, — и чувствовал себя чужим. Лишним. Ненужным элементом в этом уравнении, которое, оказывается, отлично решалось и без меня.