Она резко дёрнула дверцу шкафа, закрывая её с громким, почти истеричным стуком, и швырнула найденную пижаму на кровать. Потом повернулась ко мне и ткнула пальцем мне в грудь. Буквально ткнула, с силой, в самое сердце.
— Ты даже не соизволил спросить, что случилось на самом деле! Ты просто поверил ей! Своей идеальной мисс Маклауд! А я, между прочим, твоя жена!
— Фиктивная, — вырвалось у меня раньше, чем я успел подумать, чем успел прикусить язык. Слово повисло в воздухе, холодное и жестокое.
— Да какая, чёрт возьми, разница?! — крикнула она, и в этом крике было столько боли, столько обиды, столько отчаяния, что у меня сжалось сердце, сжалось так сильно, что стало трудно дышать. Её глаза наполнились слезами, но она не позволяла им упасть, держала их из последних сил.
— Следи за языком, — сказал я жёстко, автоматически, по привычке. — В доме ребёнок.
Она мгновенно замерла. Будто я ударил её по лицу. Сжала губы так, что они побелели, превратились в тонкую линию. В её глазах плескалась такая буря — обида, стыд, гнев, отчаяние, унижение, — что я понял: она сдерживается из последних сил, чтобы не разрыдаться, чтобы не показать мне эту слабость. И она права. Абсолютно права. Хотя бы в том, что я даже не выслушал её сторону.
Я сделал шаг к ней. Осторожно, будто к дикому зверю, которого можно спугнуть одним неверным движением.
— Тогда... расскажи. — Мой голос прозвучал тихо, почти неслышно. — Что случилось на самом деле?
Она посмотрела на меня так, будто я идиот. Будто я спросил, почему небо голубое, или зачем людям глаза.
— А смысл? — голос её дрогнул, сорвался на шёпот. — Ты всё равно мне не поверишь. Ты уже выбрал сторону.
Она отвернулась, подошла к кровати, взяла пижаму в руки, комкая тонкую ткань, сминая её в пальцах, будто это была единственная вещь, которая у неё осталась.
— Если это всё, выйди. — Она говорила тихо, почти беззвучно, но в этой тишине каждый звук отдавался эхом в моей груди. — Я хочу переодеться и лечь спать. Устала я от всего этого. От тебя. От этого дома. От всего.
Я смотрел на её спину, на то, как напряжены её плечи, как она сжимает пижаму, будто это единственное, что у неё есть в этом мире. И вдруг понял: она не просто обижена. Ей больно. По-настоящему, глубоко, до самого дна. Потому что единственный человек, который должен был быть на её стороне, даже не попытался ею стать. Потому что она здесь одна. Совсем одна. И я, вместо того чтобы стать опорой, стал ещё одной стеной.
— Прости, — сказал я тихо, и это слово далось мне тяжелее, чем любое признание на допросе.
Её плечи дёрнулись. Она замерла, будто не веря своим ушам.
— Я правда не вставал ни на чью сторону. — Я говорил и чувствовал, как глупо, как неуклюже это звучит. — Просто... так получилось. Я хотел, чтобы ты поскорее переоделась, чтобы не обожглась сильнее. Чтобы не стояла там в мокром платье. Я не думал, не соображал. Я просто... испугался, наверное.
Она медленно повернулась. В её глазах блестели слёзы, которые она отчаянно пыталась удержать, но одна всё-таки вырвалась и покатилась по щеке, оставляя мокрый след. И в этом взгляде было столько всего — недоверие, надежда, боль, удивление, страх, — что у меня перехватило дыхание.
— Ты... правда? — прошептала она, и голос её был таким хрупким, таким тонким, что я боялся дышать, чтобы не сломать этот момент.
— Я правда не хотел тебя задеть, — сказал я тихо, и эти слова дались мне тяжелее, чем любое признание на военном совете. Они застревали в горле, царапали его, но я должен был их сказать. Мой взгляд снова упал на её руку — на это красное, злое пятно, которое жгло меня сильнее, чем если бы это была моя собственная рана. Потому что это была моя вина. Моя. — Давай обработаем? — спросил я, кивнув на тюбик с мазью, который сжимал в руке так крепко, что пальцы, кажется, оставили на пластике вмятины.
Она смотрела то на меня, то на свою руку. В её карих глазах метались тени — недоверие, надежда, страх, удивление. Она будто пыталась понять: реально ли я это предлагаю? Не снится ли ей этот странный, абсурдный вечер, когда генерал Коул, который с утра даже не взглянул на неё, стоит посреди её комнаты с кремом от ожогов?
— Всё нормально, — сказала она тихо, почти неслышно, и я уловил в этом голосе что-то щемящее — она уговаривала себя, а не меня. Убеждала себя, что справится. Как всегда. — Не первый ожог.
— Не первый? — я шагнул к ней ближе, сокращая расстояние между нами до опасного минимума. Вгляделся в её лицо, потом опустил взгляд ниже, пытаясь разглядеть, есть ли другие следы на её теле, на этой нежной, бледной коже, которая, кажется, никогда не знала грубости. — Где ещё?