Она подняла на меня глаза — долгий, изучающий, пронзительный взгляд. Будто решала, можно ли мне доверять. Будто я был экзаменатором, а от моего ответа зависела вся её дальнейшая жизнь.
— Я сразу сняла платье и приняла душ, — в её голосе появилась та самая колючая нотка, которую я уже успел узнать и, кажется, даже полюбить. Защитная реакция. Броня. — Но на животе тоже ожог. Так что всё нормально. Само пройдёт.
Ещё один ожог. На животе. Я сжал челюсть так, что, кажется, зубы скрипнули. Внутри поднималась глухая, тяжёлая злость — на себя, на ситуацию, на эту чёртову Маклауд, которая даже не подумала извиниться, которая сейчас, наверное, спит спокойным сном в своей комнате, уверенная в своей безнаказанности.
— Переодевайся, — сказал я, отворачиваясь и делая несколько шагов к двери, но останавливаясь у неё спиной. — Я обработаю раны. Обе. — Мой голос прозвучал твёрдо, не терпящим возражений. — Не смотрю. Можешь не бояться.
Тишина за спиной была напряжённой, звенящей, густой, как мёд. А потом я услышал лёгкий, почти невесомый шелест — полотенце упало на пол. Шорох ткани, быстрые, нервные движения. Я стоял, глядя в стену, и старался не думать о том, что происходит за моей спиной. Не думать о том, как она сейчас стоит там, в нескольких метрах, абсолютно обнажённая, такая уязвимая, такая живая. Не думать о том, что эта картина — даже не увиденная, а только воображённая — может навсегда отпечататься в моём подсознании, въесться под кожу. Я просто смотрел на трещинку в краске на дверном косяке и считал про себя удары сердца. Слишком частые. Слишком громкие.
— Всё, — раздалось тихое, почти неслышное, как выдох.
Я обернулся. На ней была тёмная пижама — свободная, уютная, скрывающая всё, что только можно скрыть. Но даже в этой мешковатой одежде, даже с мокрыми, растрёпанными волосами, даже без капли косметики она казалась такой... красивой. По-настоящему. Не кукольной, не нарисованной, а живой, тёплой, настоящей.
Я подошёл к ней вплотную. Между нами было меньше метра. Я чувствовал её запах — свежий, чуть сладковатый, с нотками шампуня и чего-то своего, неуловимого.
— Сядь на кровать, пожалуйста, — сказал я мягко, насколько вообще был способен. Мой голос, привыкший отдавать приказы, сейчас прозвучал почти просительно.
Она послушалась. Медленно, осторожно, будто боясь спугнуть этот хрупкий миг, опустилась на край кровати, сложив руки на коленях, как примерная ученица. Я опустился на корточки рядом с ней. Колено коснулось пола, и я почувствовал холод, идущий от него. Взял её руку в свою. Такая маленькая. Такая тёплая. Такая беззащитная в моей ладони. Снял колпачок с крема, выдавил немного на палец — прохладная, густая масса — и начал осторожно, едва касаясь, наносить на красную, воспалённую кожу.
Она вздрагивала при каждом моём прикосновении. Каждый раз — мелкая, едва заметная дрожь, проходящая по всему телу. Сжималась, закусывала губу, но молчала. Я чувствовал, как напряжены её мышцы, как она старается не дёрнуться, не закричать, хотя наверняка было больно. Адски больно. Эта девчонка пыталась казаться сильной. Даже сейчас, когда я видел, как дрожит её рука в моей, когда чувствовал эту дрожь каждой клеткой своего тела.
— Прости, — прошептал я, продолжая втирать крем круговыми, бережными движениями. Голос сел, охрип. — Я должен был спросить утром. Должен был посмотреть. Проверить.
Она молчала. Только смотрела на мои руки, на то, как я бережно, почти благоговейно обрабатываю её рану. В её взгляде было что-то невыносимое — благодарность и боль, недоверие и надежда, всё вместе.
Когда я закончил с рукой, поднял взгляд и встретился с её карими глазами. В них было столько всего, что я утонул бы, захлебнулся бы, если бы позволил себе хоть на секунду расслабиться.
— Подними пижаму, — сказал я тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Нужно обработать живот.
Она покраснела. Мгновенно, ярко, залившись румянцем до корней волос, до кончиков ушей, до самой шеи. Это было так неожиданно — после того, как я видел её в полотенце, после того, как она стояла передо мной почти обнажённая, она вдруг застеснялась такого простого, такого невинного жеста. И от этого почему-то стало невыносимо тепло внутри. Почти больно.
Несколько секунд она колебалась. Я видел эту борьбу в её глазах — стыд и необходимость, желание спрятаться и желание довериться. А потом медленно, очень медленно, словно в замедленной съёмке, она приподняла край пижамы, открывая живот.
Я увидел красное пятно. Большое, яркое, злое. На нежной, белой коже оно выглядело ещё страшнее, ещё болезненнее. Наверное, после душа, после горячей воды, ожог стал только хуже. Кожа вокруг покраснела, вздулась. Мне стало физически плохо от этого зрелища.