И вот сейчас я сижу за столом вместе с ней и Майей. Вернее, я просто сижу и смотрю на них.
Утреннее солнце льётся в окно, золотит их волосы — светлые, рассыпчатые у дочери и тёмные, блестящие у неё. Аманда что-то увлечённо рассказывает, жестикулирует, иногда наклоняется к уху Майи. Я не слышу слов, но вижу реакцию — моя девочка слушает, раскрыв рот, и при этом завтракает. На минуточку — в нашем доме это редкость. Обычно Майю приходится упрашивать съесть хотя бы пару ложек. Я сам сижу с ней часами, уговариваю, предлагаю разные блюда, но она только ковыряет вилкой. А сейчас она доедает вторую яичницу. Вторую. Глаза сияют, щёки розовые — живой ребёнок, а не та маленькая тень, которую я привык видеть за этим столом.
Иногда Аманда наклоняется к её уху и что-то шепчет, и я замечаю, как глаза дочери загораются — словно ей пообещали весь мир. И честно... мне эта картина нравится. Тёплый комок разливается где-то в груди, когда я вижу их вместе — таких разных, но таких близких.
После той истории на кухне я объяснил мисс Маклауд, что кухня теперь принадлежит Аманде. Что она имеет право знать, где что лежит, и находиться там, когда хочет. Я выбрал слова жёсткие, точные, не допускающие двоякого толкования. По лицу домработницы было ясно — ей это не понравилось. Её глаза сузились, губы сжались в тонкую линию. Но она лишь кивнула, дав понять, что приняла информацию к сведению. Я не жду от неё тепла, мне достаточно лояльности. Но если она тронет Аманду снова... я не буду разбираться, кто прав. Я просто попрошу её уйти.
И вот сейчас, глядя на то, как Аманда снова что-то шепчет Майе — уже в третий раз за этот завтрак, — я потянулся к чашке с кофе. Мой любимый, чёрный, горький, без сахара. Я только поднёс его к губам — и почувствовал на себе взгляды. Буквально кожей. Волоски на затылке встали дыбом. Я поднял глаза и увидел два небесно-голубых и два карих глаза, уставленных на меня с таким выражением... будто они хотят о чём-то попросить, но боятся отказа. Как дети, которые вымаливают у родителей разрешение пойти в гости, но до последнего молчат, набираясь смелости.
— Хватит смотреть на меня щенячьими глазами, — сказал я, не выдержав. Поставил чашку с лёгким звоном. — Что случилось?
Я перевёл взгляд на Аманду — был уверен, что именно она будет говорить. Майя лишь поддерживает её своим молчаливым присутствием. Я знаю эту тактику: они уже всё обсудили за моей спиной, продумали аргументы, подготовили самое страшное оружие — свою любовь.
— Мы... хотим купить светящиеся звёздочки, — начала она. Голос звучал неуверенно, но в глазах горел азарт заговорщика. — Чтобы украсить комнаты. Гостиную и детскую.
Она показала два пальца — «виктори» — будто мне было пять лет и я не умел считать. На минуточку, мне уже тридцать три, и я прекрасно понял, что она сказала, с первого раза. Но она продолжала объяснять мне, как маленькому, размахивая руками и то и дело поглядывая на Майю за поддержкой.
— Гостиная не станет жертвой этой игры, — отрезал я.
Я не против детской. Пусть хоть звёздами, хоть радугой, хоть чёрт знает чем — главное, чтобы Майе там было хорошо. Я готов купить всё, что она захочет, лишь бы видеть её улыбку. Но гостиная — это моя территория. Место, где я отдыхаю после работы. Где никто на меня не смотрит, не оценивает, не ждёт. Там всё — от цвета стен до фактуры дивана — было выбрано мной. И я не хочу это менять.
— Но я думаю, что гостиную тоже нужно украсить, — не сдавалась Аманда, глядя на меня своими карими глазами с такой настойчивостью, будто решалась судьба мира. Она приподнялась на стуле, подалась вперёд. — Это оживит дом! Сделает его светлее, уютнее... Сейчас он похож на музей. Красивый, но пустой. А звёздочки добавят волшебства.
Она говорила, а я вдруг заметил, что краем глаза вижу, как Майя смотрит на меня. С надеждой. С такой искренней, детской надеждой, что у меня что-то оборвалось внутри. Она редко чего-то хочет. Ещё реже — просит. И если она сейчас молчит, значит, боится, что я откажу. Или что я снова буду занят. Или что я вообще не замечу.
Я встал из-за стола. Выпрямился во весь рост — привычный жест, который обычно заставляет подчинённых замолкать. Аманда тут же подняла голову, пытаясь поймать мой взгляд — снизу вверх, как маленькая против огромной скалы. Её глаза блестели. В них читалось и разочарование, и надежда, и что-то ещё — неуловимое, тёплое, отчего хотелось уступить.
— Детская комната, — сказал я коротко, чётко, не терпящим возражений тоном. — И всё.