Я подошёл к Майе. Она смотрела на меня, и я видел, как медленно гаснет свет в её глазах. Мне стало больно — физически, как удар под дых. Я наклонился, взял её маленькое лицо в свои большие ладони и поцеловал в лоб — как делаю каждое утро перед уходом. Её кожа пахнет детством, теплом, молоком и чем-то неуловимо родным. Я закрыл глаза на секунду, впитывая это ощущение.
— Солнышко, я вернусь скоро, — сказал я, погладив её по щеке большим пальцем.
Она молча кивнула. Не улыбнулась. Просто кивнула — и тут же перевела взгляд на Аманду, будто у неё был свой главнокомандующий. Я выпрямился и посмотрел на жену. Она сидела, сжав губы в тонкую линию — так дети делают, когда хотят что-то сказать, но боятся. Ей не понравилось моё решение. Я видел это по её лицу, по тому, как она нервно теребит край скатерти, по тому, как её пальцы побелели.
Я знаю, что она разочарована. Я читаю это в каждом её движении. Но этот дом — моя территория. Моя крепость. Мои правила. Здесь я решаю, что менять, а что оставлять как есть. И если она хочет быть миссис Коул, ей придётся к этому привыкнуть. Иначе... иначе ничего не выйдет.
Я взял ключи с тумбочки, накинул китель. На пороге обернулся. Они сидели, склонившись друг к другу, — две головы, светлая и тёмная, почти соприкасающиеся. Аманда что-то тихо говорила, и Майя слушала, и в этом движении было столько доверия, столько нежности, что у меня сжалось горло.
Я вышел, тихо закрыв за собой дверь, и в коридоре прислонился к стене на секунду. Прикрыл глаза.
На душе было странно. Пусто и тепло одновременно. Как всегда, когда оставляю их вдвоём. Когда ухожу в мир, где нужно быть сильным, принимать решения, командовать, а где-то там, за дверью, остаются две девчонки, которые, кажется, уже знают друг о друге всё. И которым всё труднее отказывать.
***
Дорога на работу была привычной, как утренний ритуал, отточенный годами. Те же улицы, те же светофоры, те же бесконечные пробки. Но сегодня всё было иначе. Сегодня мысли не хотели выстраиваться в стройную колонну, как новобранцы на плацу. Они разбегались, сталкивались, возвращались к одному и тому же — к завтраку. К тому, как она смотрела на меня своими карими глазами, в которых горел тот самый огонь упрямства, что и у Майи, когда она чего-то очень хотела. К тому, как моя дочь молчала, но в её молчании было больше надежды, чем в любых словах.
Я вёл машину на автопилоте, не замечая поворотов, не видя знакомых вывесок. Рука сама переключала передачи, нога нажимала на газ. А перед глазами всё стояла эта картина — две головы, склонённые друг к другу, светлые и тёмные волосы почти соприкасаются. И её голос, такой мягкий, такой настойчивый, так похожий на шёпот, когда она что-то задумала: «Гостиную тоже нужно украсить… Это оживит дом… Сделает его уютнее…»
Я сказал «нет». Я всегда говорю «нет», когда речь заходит о моём пространстве. Это мой дом. Моя крепость. Моя территория, где я укрываюсь от мира. Мои правила, которые я выстраивал годами. Никто не имел права их менять. Особенно какая-то девчонка, которая появилась здесь всего несколько дней назад.
Но почему тогда внутри так паршиво? Почему это «нет» всё ещё жжёт горло?
Я свернул на главную улицу, где пробки были особенно длинными, и замер в плотном потоке машин. Время тянулось медленно, как патока, как та самая бесконечная секунда между выстрелом и попаданием. Я смотрел на серые фасады зданий, на мрачное, свинцовое небо, на однообразный ряд безликих витрин. Всё вокруг было серым. Как мой дом до неё. Как моя жизнь до неё. Как моё настроение сейчас.
А она пришла и принесла с собой зелёный — цвет травы, листвы, утра. Цвет жизни. Теперь этот цвет был везде: на стенах её комнаты, на её платьях, даже в её глазах иногда вспыхивали изумрудные искры, когда она смеялась. И Майя… Моя тихая, замкнутая, потерянная Майя — потянулась к этому цвету, как высохший цветок к солнцу. Тянулась к ней. К Аманде. Улыбалась. Ела. Разговаривала. Жила.
Когда в последний раз моя дочь так смотрела на меня? Когда в последний раз она ждала от меня не защиты, а просто моего присутствия? Когда в последний раз я чувствовал, что нужен ей не как опора, а как отец?
Я сжал руль так, что побелели костяшки, а кожа на ладонях натянулась до боли. И вдруг, сам не понимая зачем, я потянулся к телефону. Телефон лежал на пассажирском сиденье — холодный, чёрный, бездушный кусок стекла и металла. Но в этот момент он казался единственной ниточкой, связывающей меня с решением, которое я боялся принять.