В комнату вошел муж и запер дверь. Ставни закрыли заранее, и мы остались вдвоем.
Мильтон разделся и лег в постель с Библией в руках. Он нежно поцеловал меня и начал читать отрывок из Песни Песней, где Соломон хвалит свою возлюбленную за красоту, сравнивая ее чрево с ворохом пшеницы, а сосцы — с двумя козлятами, двойнями серны. Потом он закрыл книгу, прежде положив между страницами лепестки розы, чтобы они в дальнейшем помогали воспоминаниям. Муж нежно говорил со мной, но на каком-то иностранном языке. Мне показалось, что это был арамейский язык. Затем я должна была выйти из постели и встать рядом с ним на колени, и поблагодарить Бога за его щедрость, потому что он создал мужчин и женщин. Мильтон много разглагольствовал, а мне пришлось все за ним повторять. Когда мы наконец сказали «Аминь!», он положил меня в постель, обнял и задрожал от сильной страсти. Я ничего не сказала, а продолжала спокойно лежать, и Мильтон приподнял мою голову и сказал.
— О, скромная сдержанность, как мне это нравится! — И поднес чашу с вином к моим губам.
Я немного отпила, и хотя мне хотелось ублажить его, во мне не разгорелась ответная страсть. Он пытался меня развлечь, рассказав милую историю, как он отправился в Италию за невестой. Как-то он занимался в университете Кембриджа и пошел побродить у Грэнтчестера. Мильтон очень устал от занятий и заснул под деревом у дороги. Мимо проезжали в карете две милые юные леди. Одна из них, более привлекательная, как он узнал позже от свидетелей происшедшего, влюбилась в него с первого взгляда, пока он спал. Она написала карандашом на клочке бумаги стихи на итальянском и вложила ему эту бумажку в руку. Стихи говорили о том, что он сразил ее, пока спал, что же с ней будет, когда он взглянет на нее?! Мильтон попытался расспросить прохожих о том, кто была эта дама, а затем отправился в Италию, чтобы там попытаться ее найти. Ему не удалось этого сделать и сейчас, когда он женился на мне, больше об этом не жалеет.
Я ничего кроме «ах» и «ох» не могла сказать ему.
Пока Мильтон рассказывал, он нервно поигрывал моими кудрями.
Меня охватила апатия от тяжелого запаха трав, а от вина меня затошнило.
— Муж мой, — воскликнула я. — У меня раскалывается голова. Вы не можете намочить в холодной воде для меня платок? Вода в вазе на окне. Потом вы завяжете платок мне на лбу?
Однажды мы наблюдали такую сцену, когда кобель-гончая попытался заигрывать с сучкой-спаниелем у нас в саду в Форест-Хилл, Транко их увидела и вылила ведро холодной воды на игривую парочку. Спаниель сразу отрезвел от любовной горячки, а что касается гончей, то самец жалко тряс шкурой и дрожал, и мы начали хохотать, а самец жалобно завыл. Конечно, неприлично сравнивать тот случай с нашими объятьями, но моя просьба дать мне мокрый платок подействовала на моего мужа так же сильно, как ведро воды, вылитой Транко на собак. У него был удивленный вид, он не знал, что сказать. Он убрал руки с моих плеч и выпалил:
— Головная боль! Клянусь Бахусом и сладким молоком Венеры, вы только послушайте эту флегматичную и неблагодарную негодницу! Другая на ее месте уже была бы наверху блаженства, если бы за ней так ухаживали, читали стихи, вместе молились, угощали вином и вокруг так великолепно пахло бы розами и вербеной. И все это происходило бы не с вульгарным распутником, а в священных и законных узах брака! А это низкое существо стонет, что у нее болит голова и чтобы я положил ей мокрую тряпку на лоб!
— Я не хотела вас обижать, муж мой, — с трудом проговорила я. — Но если бы у вас так же сильно болела голова, вы не смогли бы читать стихи и не смогли проявлять какую-то страсть. Если вы меня действительно сильно любите, то подадите то, о чем я прошу.
— Нет, дитя мое, — ответил мой муженек. — Я вас люблю слишком сильно, чтобы баловать, и не стану выполнять ваши капризы, даже такие незначительные, как этот. Я — ваш муж, а не услужливый кавалер, для которого вы роняете на пол перчатку и ждете, что он вам ее подаст. Я не слюнявый спаниель, кому вы командуете «Принеси!», а он с радостью лезет в воду. Вам нужна мокрая тряпка на лоб? Я вам позволяю встать и самой принести ее!
Я поплакала из-за боли и возмущения, но не из жалости к себе. Потом встала и, придерживая рукой голову, которая немилосердно болела, с трудом побрела к окну, окунула пальцы в вазу с водой, где стояли цветы, и немного смочила лоб. Затем взяла с постели шелковый шейный платок и хотела намочить его, но Мильтон завопил на меня, чтобы я не трогала его вещей, и я, обнаженная, слонялась по комнате и искала собственный носовой платок. Транко еще не приехала и не сложила нужные мне вещи в прикроватный столик. Я не нашла платка и с трудом снова добралась до постели.