— Теперь это твой дом, Мэри! — воскликнул муж. Я поняла, что он уже «созрел» для того, чтобы меня простить. — Здесь, наконец, мы сможем спокойно жить среди моих вещей и близких мне людей, — шепнул он мне на ухо. — И здесь ты станешь меня любить без страха, и подчинишься мне, как ты поклялась перед Богом.
Я надеялась, что он поднимет меня на руки и перенесет через порог, как того требовал обычай, но он не стал этого делать.
Нас приветствовал отец господина Мильтона, тоже Джон Мильтон, нотариус и ростовщик. Это был милый, спокойный и приятный старик. Он вышел из гостиной с букетиком фиалок в руках. Отцу уже исполнилось восемьдесят лет, но он был бодр, как пятидесятилетний мужчина, и мог читать мелкий шрифт без очков. Он очень ласково отнесся ко мне и назвал «милое дитя», а потом позвал двоих внуков Неда и Джонни Филлипс поздороваться со мной. Это были дети его дочери Анны. Ее муж был секретарем важного клерка в правительстве. Потом Анна овдовела и вышла замуж за коллегу мужа, господина Томаса Агара. Мой муж уже два года обучал племянников; Неду было одиннадцать лет, а Джонни — десять. Это были серьезные, скромные и стройные мальчики, сильно отличавшиеся от моих шумных и сильных братьев — Джона, Вильяма и Арчдейла, казалось, что они побаивались моего мужа. В доме еще жила служанка мужа Джейн Ейтс, мрачная старая дева сорока пяти лет. Мы все не смогли бы разместиться в доме, было решено, что семеро моих братьев и сестер, кроме маленького Джорджа, Бесс и Бетти, троих самых младших детей, остановятся неподалеку в доме господина Абрахама Блекборо, собиравшего книги и памфлеты, он был дальним родственником Мильтона.
У меня было две младшие сестры, которых звали Элизабет. Вторую сестренку так окрестили, когда старшей Элизабет было четыре года, и врач сказал, что она умерла, но она выкарабкалась.
В тот вечер мы занимались музицированием. Господин Мильтон и его брат Кристофер, приехавший с нами из Ридинга, и их двое племянников все вместе пели грустные мадригалы. Муж исполнял партию тенора, Кристофер — баса, мальчики — дискантов, а старенький отец аккомпанировал им на скрипке. После их выступления матушка приказала, чтобы я сыграла на гитаре и спела. Все Пауэллы меня очень хвалили, потому что я действительно спела хорошо, и мотивчик был весьма веселый. Мильтоны не спешили с похвалами. Я понимала, что для них музыка была более серьезным занятием, чем для нас. Последней они спели грустную песню, которую сочинил сам отец с такими словами:
А я для своего пения выбрала шумную балладу Хэмфри Круча на музыку другой баллады под названием «Все кругом рогоносцы».
Я помнила не все слова этой песни, и мой отец предложил, чтобы я спела еще одну веселую песенку, но мой муж его резко прервал.
— Нет, нет, сэр, ваша дочь устала, и если она еще станет петь, то может сорвать голос.
Потом он отвел меня в сторону и сказал:
— Никогда больше не пой эту балладу. Ты обижаешь моего отца, и баллада глупая.
Я извинилась.
— Муж мой, я пела ради музыки и не собиралась никого обижать.
— Мелодия плохая, а твой голос совершенно не пригоден для пения, временами мне казалось, что он походит на рев медведя!
Мильтоны снова стали искусно и слаженно петь под музыку органа, на котором играл мой муж. Мои маленькие братцы начали зевать и возиться, мы отставили в сторону стол и стулья, и чтобы их немного развлечь, начали играть в жмурки и прятки, а они потом отправились к господину Блекборо, а мы с мужем пошли в спальню.