— Делайте, как вы пожелаете, тоскливый вы человек, мне все равно. Но я должна вам признаться, что предпочитаю публичный стыд в Форест-Хилл моему страданию на Олдерсгейт-стрит.
Он не сводил с меня свирепых глаз и крепко сжал кулаки. Я его изгнала из конурки следующими словами:
— Так как я всего лишь формально числюсь вашей женой, и вы решили отправить меня обратно домой в состоянии невинности, вам не стоит здесь стоять и глазеть на меня. Вы оскорбляете мою скромность. Огради меня, Бог! Вспомните, как отвечала чистая и непорочная Леди в вашей пьесе, поставленной в Ладлоу, когда нахальный волшебник держал ее пленницей в собственном замке и пытался раздеть ее взглядом.
Он ушел, я причесалась и спустилась к завтраку. Я была спокойна и уверена, что он это заметил потом. Я плотно поела и, сидя за столом, сказала старому господину Мильтону, и это слышали мальчики:
— Отец, мне жаль вас оставлять, но всему виной ваш сын Джон, который был прекрасным для меня мужем. Здесь для меня нет никакой работы, а моя матушка просит меня приехать и помочь ей по дому. Джон позволяет мне уехать, потому что он полностью мне доверяет, и сегодня утром я уеду в почтовой карете с Транко. Она присмотрит за мной.
Муж собрался было резко возразить мне, но потом передумал и сухо заметил:
— Да, сэр, жена покидает меня утром, и я надеюсь, что она вернется к нам и станет больше любить наш дом, чем раньше.
Старый джентльмен воскликнул пронзительным голосом:
— Джон, у тебя действительно хороший характер, я верю, что ее мать оценит твою доброту. Ты знаешь, если в городе летом почти нет дел, а зимой наоборот, то в деревне — летом дел невпроворот, а зимой там всем гораздо легче, — он повернулся ко мне и заметил: — Дорогое дитя, я надеюсь, что тебе не надоела наша скромная, но духовная жизнь в нашем доме, и ты не скучала по охоте с соколом и другим сельским развлечениям. Джон — благородный человек, и если он такой же хороший для тебя муж, каким хорошим сыном был всегда для меня, ты — самая счастливая из всех женщин!
— Отец, я всегда стану с любовью вспоминать о вас, пока меня здесь не будет, — ответила ему я.
Мой сундук уже был упакован, Транко связала свой узелок. Ей не терпелось поскорее отсюда убраться. Мой муж извинился, сказав, что сегодня утром ожидает ученую компанию и нас проводил к карете Мильтон Старший. Чтобы отвезти туда мой сундук, мы наняли человека с тачкой. До отъезда муж позвал меня в кабинет, чтобы якобы попрощаться, но вместо этого он положил передо мной бумагу, которую он приказал мне подписать, прежде чем он меня отпустит. В бумаге было написано:
«Я, Мари Пауэлл, или Мэри Мильтон, пятого июля 1642 года по собственной воле и согласию покидаю дом эсквайра Джона Мильтона Младшего, расположенный во втором участке прихода святого Ботольфа, в Лодерсгейт-стрит в городе Лондоне, и я, Мари Пауэлл, торжественно сообщаю, что возвращаюсь в отчий дом Ричарда Пауэлла в Форест-Хилл в графстве Оксон. Мой отец Ричард Пауэлл, эсквайр, мировой судья, и я признаю, что остаюсь такой же невинной, как и в то время, когда Джон Мильтон Младший взял меня в свой дом, и я заявляю, что вышеупомянутый Джон Мильтон хорошо обращался со мной и не удержал у себя часть моего имущества или деньги, которые я привезла с собой, когда приехала по доброй воле к нему в дом».
Я подписала эту бумагу в присутствии Джейн Ейтс, и она поставила на ней значок, как свидетель. Джейн не умела читать, а мой муж не рассказал ей о содержимом моего заявления и поэтому все осталось в секрете. Я уверена, что подписала бы любую бумагу, только чтобы скорей вырваться из этой тюрьмы, а поскольку все, что там было написано, было правдой, мне казалось, что это заявление не принесет мне сложностей и никак не навредит в будущем.
Мне казалось, что муж мне не верил, поэтому заставил подписать бумагу, чтобы я зря не жаловалась отцу на то, что муж плохо со мной обращался, чтобы я не отдалась никакому любовнику.
Я радовалась, шагая по аллее, и, наконец, вышла на Олдерсгейт-стрит, а потом мы шли по многолюдным улицам в Бишопсгейт. Старик быстро шагал рядом со мной и без конца причитал о том, как изменился Лондон с тех пор, как он впервые сюда пожаловал в середине правления королевы Елизаветы.
Я попыталась узнать его мнение о стихах мужа. Но он мне сказал только, что его сын Джон — трудолюбивый человек и прекрасно владеет словом, а что он сам спокойно относится к искусству поэзии и ненавидит тех, кто отрицательно отзывается о ней, и что поэзия может стать приятным отдыхом от других более важных занятий и учения.