Иван Иванович возвращается через час. Анна ждёт привычного кивка, ухмылки и завистливо-уважительного “Крепкая работа!”
Но разбирает только кряхтение и старческий кашель.
— Поездом будут проверять?
— Конечно!
— Не пускай своего начальника.
Ниточки обрываются. Срывается голос:
— Не выдержит?
— Да может и выдержит, — скрипит старик, толкая ей в руки разлохмаченную папку. — В интервал доверия попадает. Но близко к краю. Кто-то пустил бы, я бы — никогда.
На негнущихся ногах Анна выходит в мартовский холод. Дотягивает до столба с фонарём, заворачивает за угол и вытаскивает деревянную коробочку. Вынимает обратный ключ — стеклянный шар размером с грецкий орех, сдавливает, глотая слёзы, и под хруст стекла уносится в средневековый Париж.
***
Квартира встречает её духотой и сумраком. Анна прислушивается: в глубине комнат стучит машинка, под окном трещат подносами вечерние коробейники, что-то шкворчит в печи.
— Альберт? — зовёт она, скидывая промокшие туфли. Шлёпает босиком по паркету, позабывшему, что такое мастика, отводит ситцевую занавеску, заменившую выломанную дверь, и заглядывает в кабинет.
Муж сидит за печатной машинкой, привезённой из Петербурга; каретка добегает до конца строчки и весело звенит. Он поднимает голову, встаёт, потягивается и раскидывает в стороны руки:
— Здравствуй, путешественница.
Анна хмурится, уворачиваясь от его рук.
— Опять? — кривится Альберт, когда жена протягивает ему папку с расчётами. — Зачем?
— Посмотри, — отвечает она; голос звенит, как натянутая металлическая струна.
Альберт вздыхает, но покорно срезает узелок и достаёт заляпанные зелёными чернилами схемы. Шарит вокруг в поисках очков и карандаша, усаживается за второй стол — чертёжный, громадный, как взлётное поле, заваленный бумагами, металлическими кубиками, кофейными зёрнами и невскрытыми письмами — и…
Анна замирает; они женаты девятнадцать лет, но она никогда не сумеет глядеть на это спокойно.
Пальцы, зажавшие карандаш, летают над клавишами калькуляторов, над рычажками расчётных машин, — Альберт похож на идеальный механизм, на механического насекомое, собранное искусным мастером из серебряных спиц.
В такие минуты Анне не отогнать восхищения — и страха. Ей кажется, муж вот-вот расправит металлические крылья и уплывёт от неё в звенящие небеса, полные цифр, шифров и чертежей мистических машин.
Но Альберт не улетает. Он откидывается в кресле, поднимает руки над бумагами, словно говоря: всё! — и оборачивается к ней.
— Ну? — Анну выпускает на волю страх, который держала в себе с самого рыжего дома, и он затапливает её с головой, окутывая крутой волной паники. — Ну?!
— Всё в порядке, — с улыбкой говорит Альберт. — Тебе не о чём тревожиться.
Анна опускается в кресло, горбится и подпирает лоб рукой. Так бывает всегда, когда муж заканчивает работу и проверяет устойчивость по расчётным схемам. “Половина победы”, называет это Анна. “Твоё спокойствие”, — говорит Альберт.
И всё-таки — старый архитектор никогда прежде не говорил “Близко к краю”.
Она засыпает беспокойной, но наутро мужа вновь встречает запах свежего, горячего хлеба и хрустящих пирожков с капустой — маленьких, как рыбки, слепленных из тёмной муки, с золотистыми защипами на боках.
И всё-таки — что-то не так.
Днём ей не сидится, не шьётся и не вяжется. В кои-то веки Анна входит в кухню и берётся за нож, но овощи выскальзывают из рук, тарелки падают на пол, тыква пригорает, мясо не пропекается, она бросает горшки и выходит на балкон: думать, курить, ждать мужа.
Испытания завтра. Когда Альберт уходит в лавку за бумагой, Анна бросает взгляд на панель кабины — настроено на Петербург, а в бархатном гнёздышке на банкетке у стены — коробка с пригоршней стеклянных орехов, ключей на возвращение в Париж.