Сама она не бывала в Петербурге уже давно — муж говорит, что прячет в Париже кабину, но порой Анне кажется, что он прячет её, Анну — в глуши между лоз винограда и сирени, требуя обнулять каждый прожитый в прошлом день.
Из каждой поездки он неизменно привозит гостинцы. Анна вспоминает расписные табакерки, пузырьки с духами и кружевные митенки, и грудь сдавливают тревога и нежность. Она вздыхает, раскуривает трубку. Кольца дыма плывут над холодными зимними виноградниками, скрючившими свои лозы, словно пальцы дряхлых ведьм.
Утром она снова курит на балконе. Порыв ветра бросает в лицо горсть ржавых капель с водостока и обрушивается на хрупкую ветку у самого балкона. Ветка ломается беззвучно, только по земле катится с противным шорохом, будто кошка дерёт когтями сукно.
“Можно сломать кабину”, — вдруг думает Анна, и мысль поражает её своей простотой и крамольностью.
Сломать кабину — и Альберт не попадёт в Петербург. Сломать кабину — и они больше никогда не уедут из этого зловонного Парижа, полного призраков, кладбищ и суеверий. Останутся навсегда в оплетённой лозами квартирке в доме, зажатом между пекарней и фонарной мастерской.
Она не даёт себе времени сомневаться; знает — стоит задуматься, и мысли одолеют и испугают.
Анна тушит трубку и вытряхивает остатки табака. Платье — в мелком и плотном сером пепле. Она стряхивает пепел прямо в ведьминский виноградник и бежит в кабинет.
Застывает на пороге: в углу скинуты его сапоги. Значит, муж вернулся.
Прижимает руку к груди, чтобы унять колотящееся сердце. Заглядывает внутрь.
Альберт спит на скрипучем кожаном диване, накрывшись с головой шотландским пледом из овчины; он не шевелится, не храпит, и можно подумать, что под пледом — неживой манекен. Анна на цыпочках крадётся к кабине, отводит портьеру. Стёкла раздвинуты — видимо, муж оставил проветриться. Она ныряет внутрь и мягко задвигает стеклянную дверь. Её обволакивает темнота; приходится выждать несколько минут, прежде чем склониться над кнопочной панелью.
В решающий момент рука замирает, но лишь на секунду; пальцы уверенно перебегают от одной клавиши к другой, с нужными интервалами касаются мелких матовых кнопок. В первый вечер в средневековом Париже — после того, как Альберт уничтожил кабину, собранную в Петербурге, и забрал оттуда все ключи, — он заставил её вызубрить “Код невозврата”. На случай, если кто-то обнаружит кабину в его отсутствие.
Завершив комбинацию, Анна чувствует, как ломит запясться. По телу разливается усталость — вязкая, как кофейная жижа на дне чашки, как тёмный влажный песок на весенних пляжах.
Но облегчения почему-то нет. Интуиция, чьи звоночки Анна слышит ясней, чем цокот каретки в конце строки, молчит, затаившись. Мир словно готовит Анне сюрприз, намекнуть о котором можно только молчанием.
Молчанием.
“Оно так резко от того, что смолкло жужжание кабины”, — соображает она. Жужжание, которое было фоном и лейтмотивом их жизни в последние девятнадцать лет.
Анна выходит в комнату и смотрит на мужа. Он спит в той же позе. Ей кажется, что плед ритмично вздымается и опадает от его дыхания, но это обман: подойдя ближе, она видит: овчина неподвижна.
“Может быть, он проснулся и просто лежит”, — проносится в голове. Её ошпаривает мысль: что, если он всё слышал? И что она скажет ему — зачем она сломала кабину?
Но если он всё слышал — почему не остановил?
— Альберт? — неуверенно зовёт Анна, и голос звучит высоко и испуганно, как будто она девчонка, провинившаяся перед отцом. — Альберт?
Ответа нет. Трепеща, она подходит к дивану вплотную и заносит руку, чтобы сдёрнуть плед. Секунды мелькают быстро, как голубые молнии внутри калёных стёкол работающей кабины.
Плед летит в сторону, и жена инженера не может сдержать вскрика. На диване — несколько крупных мягких свёртков, и выложены они так удачно, что напоминают человеческую фигуру. Дрожащими руками Анна разматывает первый, громоздкий синий узел. В ладони стекает гладкая холодная материя цвета молодой листвы. Перебирая кружево, она почему-то вспоминает запах уксусного альдегида. В свёртке оказывается платье, веер и перчатки до локтя.