Томас вновь сделал серьезное лицо и ответил:
— Это такое оружие. Короткая пика со стальным наконечником. Я знаю, потому что мне приходилось им пользоваться.
— А где тебе случалось применить это оружие? — поджав губы, спросила она.
— Чаще всего, хозяйка, — ответил он, вставая, — я применял его промеж глаз и в живот.
Томас отошел к другому стойлу и вскоре вернулся с фланелевой тряпкой и бутылкой растительного масла. Наклонив бутылку, вылил на тряпку немного масла и начал осторожно втирать его в коровью шкуру. Под его рукой проступили темные блестящие круги.
— Я был солдатом. — Он выразительно посмотрел на Марту. — И думаю, вы знаете, на чьей стороне я сражался. — Он осторожно поставил бутылку на солому, чтобы не пролилось масло, и стал плавными движениями разминать мягкий низ коровьего живота, умело прощупывая внутренности сквозь натянутую кожу раздувшегося туловища. — Я был пикинёром, так что мне пришлось повоевать со шведской пикой.
— И ты жил в Лондоне, как рассказывает Уилл? — спросила Марта и почувствовала, как у нее немного приоткрылся рот, отчего она стала похожа на голодающего, которого кормят с малюсенькой ложечки.
Однажды она слышала, как муж сестры, Роджер, говорил, что нет более великого города, чем Лондон, но нет и более порочного: люди там заходят в церковь с меньшим почтением, чем бродячий лудильщик с собакой заходит в пивную.
— Да, я там жил. Ушел из Уэльса как-то вдруг, еще мальчишкой, а в пятнадцать стал солдатом. — Кивком Томас попросил Марту передать бутылку и вновь смазал обе руки, а затем быстро потер одну о другую, чтобы как следует разогреть. Марта наблюдала, как широко раздвинутые пальцы Томаса со знанием дела перемещаются по шкуре животного, и, когда корова снова замычала от боли, он пробормотал ей по-валлийски «Bod dawelu», словно обращаясь к ребенку, не желающему принимать лекарство. — Наверное, ты думаешь, что Лондон — это дворец с улицами из жемчугов и слоновой кости, однако там тоже живут коровы и овцы, только из тех, что ходят на задних ногах. Я жил в этой выгребной яме до начала войны, когда по зову совести отправился сражаться.
Опершись своей длинной рукой о коровью спину, Томас наклонился, чтобы помочь Марте встать с соломы, посмотрел ей прямо в глаза и проговорил:
— Теперь я сказал достаточно, чтобы навлечь на себя беду.
Марта опустила голову и почувствовала, как его взгляд задержался на ее макушке.
— Зачем же ты мне все это рассказываешь? — спросила она, словно защищаясь.
— Потому что... мне кажется, ты знаешь, что такое носить в себе бремя тайны, о которой не можешь поговорить. Ни с другом, ни с родичем, ни с самым близким и любимым человеком.
Пока он говорил, Марта обняла животное с другой стороны, и их руки образовали разорванную арку. Она не смогла взглянуть в лицо Томасу, потому что боялась, как бы он не разгадал ее секрет. Вместо этого она стала рассматривать узловатые суставы его пальцев и натертые на подушечках мозоли. Потом вспомнила о деревянном сундуке, стоящем в изголовье его кровати, и спрятанном там красном мундире, о котором рассказывал Уилл. И тут ей пришли на память рассказы отца о долгой и кровавой гражданской войне в старой Англии, случившейся тридцать лет назад, о красных мундирах кромвелевских солдат в его армии «нового образца», которая в свое время была одной из самых лучших и дисциплинированных в мире.
Встретившись с Томасом глазами, Марта спросила:
— Да что мне скрывать-то? Я нигде не бывала, ничего не видала. — В ее голосе прозвучали нотки досады, но она себя пересилила, чтобы не показаться ворчуньей.
Его ладонь, все еще покрытая тонким слоем масла, легла поверх ее руки, и Марта почувствовала на своей коже его шероховатые, твердые мозоли. Впрочем, в этом прикосновении не было ничего собственнического — он не придвинулся к ней ближе, чтобы потом перейти к более грубым действиям, не прошептал слов, которые могли бы стать прелюдией для назойливых объятий.
— А лондонские женщины? Они красивые?
Марта сразу же пожалела, что задала этот вопрос, и ждала, что Томас отнесется с презрением к ее суетным мыслям, как к ним наверняка отнесся бы преподобный Гастингс.
Томас медленно переступил с ноги на ногу, словно раздумывая, как лучше ответить.
— В Лондоне, — начал он, — перед самой войной торговки рыбой и простые домохозяйки стояли бок о бок со знатными дамами. Можно было увидеть, как жена мэра поднимает юбки, чтобы не запачкаться в грязи, словно простая торговка устрицами. Улыбаетесь, хозяйка, но это правда. В предвоенные дни женщин той эпохи охватила та же лихорадка, что и их мужей, и они наравне с ними возводили бастионы, чтобы защитить город от королевских войск. И нам была дорога эта лихорадка, ибо излечиться от нее значило вновь вернуться к тирании. Вы спрашиваете, что делает женщину привлекательной? — Он тихонько постучал пальцем по виску Марты. — Мысли, хозяйка. Мысли делают ее таковой.