На четвертый день после ухода поденщика со двора послышался приветственный возглас, и все увидели конного констебля, который явился, чтобы сообщить, что индейцы прошли далее, но с собой забрали скот, лошадей и одиннадцатилетнюю девочку по имени Элизабет Фарли. Утром она вышла, чтобы вылить помои, и не вернулась, а мать обнаружила многочисленные следы, ведущие на запад, к реке Конкорд. Горожане преследовали похитителей, но при переправе потеряли след и были вынуждены прекратить поиски. На следующий день после того, как навстречу весеннему ветерку снова распахнулись все двери и окна, Марта и Пейшенс, прихватив немного провизии, отправились к матушке Фарли, чтобы посидеть с той, кто недавно овдовела, а теперь к тому же потеряла ребенка, одинокой и полной скорби женщине, голову которой покрывал слой пепла из остывшего очага на кухне.
От кошмарного сна Марта очнулась испуганная и разбитая, с ощущением, что задыхается, тонет в огромных, выше ее, сугробах из перьев. Открыв глаза, она рывком села в кровати, обхватила руками колени и притянула их к животу. Она еле сдержалась, чтобы не закричать. Джоанна беспокойно зашевелилась рядом, и Марта в темноте ощупью пробралась к изножью кровати, пригнувшись к полу и зажав ладонями открытый рот.
Ясно было, что это визит преподобного Гастингса накануне вечером оживил в ее памяти образ того, другого человека в черной сутане, которого она не видела лет десять. Ужин у Тейлоров не удался, и у Марты почти не было сомнений в том, что его преподобие более никогда не заглянет к ее родственникам с намерением за ней поухаживать. Явившийся к обеду преподобный Гастингс оказался именно таким, каким она себе его представляла, — с одинаковым рвением и суровостью он судил и живых, и мертвых. Когда выяснилось, что Марта недостаточно смиренно относится к замужеству, ей было процитировано Послание к Ефесянам: «Жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу», на что она резко возразила:
— А не сказано ли в Послании к Колоссянам: «Смотрите, братия, чтобы кто не увлек вас философиею и пустым обольщением»?
Все за столом смущенно притихли, и наконец преподобный заговорил с еле сдерживаемой яростью:
— Брачный договор заповедан нам Господом, и, как любой другой, он есть необходимый, востребованный и имеющий законную силу договор...
Его голос занудно скрипел, а слова вырывались из-за стиснутых зубов, как грубая веревка, протиснутая сквозь слишком маленький рыболовный крючок. Марту охватил знакомый удушающий страх, который мало-помалу начал стучаться в виски, и она вцепилась в край стола, чтобы не потерять равновесие. Тогда она почувствовала на себе взгляд Томаса.
— По взаимному согласию, — вдруг отчетливо произнес он.
Потрясенный тем, что его осмелились прервать, пастор остановился на полуслове.
— Что вы такое сказали? — спросил он.
Томас, спокойно собрав ложкой остатки супа и доев хлеб, ответил:
— Это взаимное согласие, ваше преподобие, а не договор. Вы ж не скотину покупаете.
Джон, прыснув, быстро опустил голову, да и Марта чуть не поддалась истерическому желанию расхохотаться, громко и грубо, глядя прямо в вытянутое лицо пастора, который уставился на хозяев с оскорбленным негодованием. Томас встретился взглядом с Мартой, а потом, извинившись, ушел в хлев. Следом за ним потянулся и Джон.
Спать Марта отправилась в прекрасном настроении. Ее лишь немного мучила совесть, ибо поспешный уход гостя очень расстроил кузину с мужем. Недостаток уважения, продемонстрированный Томасом местному священнику, казалось, уничтожил ощущение унижения и стыда, давно скрываемое от посторонних глаз и вновь пробужденное этим Божьим человеком.
Как только Марта натянула на себя стеганое одеяло, ее сморил глубокий сон. Ей снилось, что она снова девочка и живет в доме ипсуичского пастора и его семьи, куда ее поместили в возрасте девяти лет. Во сне она опять стояла в курятнике, лицом к стене, — так ее поставили и велели не двигаться, не разговаривать и не сопротивляться. Юбка была задрана сзади и положена на плечи, а грубые руки обхватили ее мертвой хваткой, не давая пошевелиться. Пальцы, как тиски, врезались в плоть Марты и, начиная от лодыжек и постепенно поднимаясь по икрам до коленей, наконец протиснулись во внутреннюю сторону бедер. Все выше и выше, как ведущая в небо лестница Иакова, они добрались до самых сокровенных участков ее тела, скрытых днем для любопытных глаз, как скрытых и вечером даже от нее самой в те минуты, когда она переодевалась в приятно пахнущую ночную рубашку, выстиранную пасторской женой. Ей снилось, что курицы хлопают вокруг крыльями и перья летят во все стороны, опускаясь, как снег, ей на лицо и забивая нос и глаза. Но она не может их смахнуть, потому что если шевельнется, то будет выпорота.