– Я заметила, – с улыбкой ответила Арина. – Сама не прочь перекусить. Мы только завтракали, а время уже к вечеру.
Официанты понесли горячее. Получив порцию жареной картошки с отбивной, захмелевший полковник, сидящий напротив, поднялся с рюмкой в руке.
– Друзья-однополчане, – начал он размеренно. – Много страшного мы сегодня вспомнили. Почтили память погибших и ушедших после войны. Но ведь в жизни были не только ужасы. Наверняка у каждого случались забавные случаи. Давайте-ка выпьем и разбавим нашу встречу весельем, а то всё плачем да плачем… Елизавета Тихоновна, может, с вас начнём?
Под звон бокалов она, превозмогая боль в ноге, бодро поднялась. Обвела взглядом собравшихся и, убедившись, что те готовы слушать, начала:
– А расскажу я вам про сына. Когда пришло время ему в лётную школу поступать, я Пал Семёнычу говорю: «Надо бы с Николашей сходить. Узнать, когда экзамены? Какие документы нужны?» А он: «Пусть сам. Что ж это за будущий курсант, которого родители за руку водят?» Ну, думаю, пусть так. Супруга на работу проводила. Колю с постели подняла, отправила в разведку. Сама – на рынок. Возвращаюсь и, что б вы думали: лежит сын на диване; на руке часы отцовские – наградные, на коленях петух возвышается, квохчет задуше-евно так. «Мама, – говорит сынок, – смотрите, я тут дрессировкой занимаюсь. С пестрохвостым разговариваю, а он мне отвечает». Я спрашиваю: «Коленька, сыночек, всё ли ты узнал про поступление?» А он: «Да нет. Ничего не нашёл. Там столько объявлений висит, не разберёшься».
– О-ой, подумать страшно, что тут началось, – игриво пробасил Григорий под возникший хохоток.
Елизавета убедительно покивала.
– «Ка-ак это? – тихо так говорю. – Значит, все ребята разобрали-ись, и только у Коли Кузнецова соображения не хватило?» Полотенце схватила, да как шугану: «Ах ты, недоросль, за свет твою голову! Часы на руку нацепил, а в мозгах пусто! А ну, снимай, кому сказала?! И марш назад! Пока не выяснишь, не смей домой нос показывать». Сыночек петуха за бока да на двор. И самого, как ветром сдуло.
Полковник одобрительно «крякнув», покачал головой.
– Ох, строга, Елизавета Тихоновна! Ну, строга-а! Да только так и надо!.. И чем же дело кончилось?
– Ну-у, часа через два является сынок и гордо так заявляет: «Зря вы, мама, ругались. Всё я узнал. Даже заявление написал. Завтра документы понесу». «То-то же, – говорю. – Можешь взять часы в комоде. Но, смотри-и-и, если не поступишь, не видать тебе их больше как своих ушей».
Раздался хохот. Эстафету перехватил новый рассказчик.
– Елизавета Тихоновна, – шепнул Григорий, – мы с вами про товарища подполковника недоговорили. Где он после войны работал и долго ли протянул?
– Ах да, это же самое главное. Павел Семёныч сразу, как вернулись из Китая, устроился начальником райжилуправления. Меньше чем через год, ему предложили должность освобождённого секретаря партийной организации на хлебозаводе.
– Во-от, это де-ело.
– Так-то оно так, да пожить ему пришлось недолго – всего восемь лет… – Елизавета тяжело вздохнула. – А как было? Вечером доклад писал, а утром оделся, умылся, завтракать сел… охнул и упал головой на стол. Сердце отказало… – она смахнула слезу. – Случилось это в самый Аринкин день рождения. Восемнадцать ей исполнилось. Я пироги поставила… Хотели праздник отмечать, а пришлось – поминки…
В задумчивости помолчав, она заговорила еле слышным шёпотом:
– Знаешь, Гриша, не зря в народе говорят: беда не приходит одна. На другой день стала я документы перебирать и наткнулась на свёрток, а там, представляешь, – юани. Пал Семёныч не успел поменять в Дайрэне до отъезда.
– Так это ж целое состояние!..
– Тише, тише, – Елизавета сжала его запястье.
– Только вот вопрос: как их обналичить? Тогда же все репрессий хуже огня боялись, – зашептал ординарец.
– Вот именно. И мы жили как птички на ветке – боялись, чтобы, не дай Бог, кто не узнал про жизнь в оккупации. Да и с Китаем у многих проблемы были. Считалось ведь, если за границей был – потенциальный шпион. А тут ещё и деньги иностранные.
– И как же?
– А вот как: печь растопила, да всю пачку туда и бросила. Что ж ещё было делать-то? Зато на душе полегчало.
Григорий покачал головой.
– Военкомат с похоронами помог? – спросил скорбно.
– И военкомат, и хлебозавод – никто в стороне не остался, – со вздохом ответила Елизавета. – Похороны на демонстрацию походили. Мы с детьми рядом с гробом в кузове грузовика ехали. Ме-едленно так… А следом – целое шествие. Люди растянулись далеко-далеко… Да что говорить, у меня фотография с собой.
Она достала из ридикюля и протянула чёрно-белый снимок.