– Вот, видишь, хоть издалека снято, а всё равно все в кадр не уместились… Шли пешком аж на другой конец города. И никто ведь не отстал, не свернул… На кладбище оружейными залпами салютовали… Вот какого человека я потеряла…
Елизавета уткнулась лицом в платок. Всплакнув, утёрлась, взглянула с улыбкой.
– А знаешь, Гриша. В войну жить было трудно, но… – задумалась, подыскивая слово, – Бодрее, что ли. Надо было не только самим выжить, но и фронту помочь, а значит – всегда среди народа. И руки при деле, и голова соображает. Не будешь начеку, прихлопнут, как вошь на гребне… А что сейчас? Сижу в четырёх стенах, как в камере-одиночке. Одна отрада – Аринушка забежит, хлеба принесёт, словцом перекинется…
– А старшие?
– Ну, как же, как же? Наденька с мужем и сыном из Костромы время от времени заезжают. Коля с женой тоже раз в год – в отпуск. Правда, мимоходом, проездом к тёще. Раньше хоть внуков оставляли на недельку, а как те подросли, некогда стало. Да я и понимаю: какой интерес молодым с нами – стариками?
– Елизавета Тихоновна, у вас же дом: сад с вишней, малиной… А вы про какие-то квартиры говорите.
– Ах, так я ж до этого ещё не дошла! Тут целая история, ещё один курьёз, можно сказать. Городские власти решили в нашем переулке пятиэтажку ставить. Три частных дома, в том числе и наш, определили под снос. Мы к тому времени через стенку с Аринкой и её семьёй жили. Пришли два солидных таких молодых человека. «Расселять, – говорят, – будем. Квартиры дадим. Вам, Елизавета Тихоновна – однокомнатную, в сталинской постройке с высокими потолками, в центре города. Родственникам вашим – двухкомнатную в новостройке, в тридцатом микрорайоне». А это, что б ты, Гриша, понимал, – палкой не докинешь…
– Хм, нехорошо, – ординарец неодобрительно покачал головой.
– Вот-вот… А они бумаги подсовывают. «Подпишите документики, – говорят, – и заезжайте в новое жильё». Как не объясняла, что место это дорого мне в память о муже, те – ни в какую. Не выдержала: макулатуру их со стола смахнула. На дверь указала и тихо так, но убедительно, говорю: «Никуда с этого места не уйду! Я перед фашистами головы не склонила. Думаете, на вас управы не найду?» Ох, раскраснелись оба, повскакивали с табуреток. Бумажонки с пола сгребли. «Ещё встретимся!» – кричат из-за двери.
Заметив, что у Григория пальцы сжались в кулак, Елизавета продолжила, добавляя красочных интонаций:
– А вскоре, представляешь, повестка в суд приходит. Нас с Аринушкой по поводу выселения требуют. Что ж, пришлось присяжным всю судьбу рассказать. Тут прораб и представитель городской власти – те, что приходили, – извиняться стали, повели, мол, себя недостойно. Предложили компромисс: мы соглашаемся на вре́менное расселение, а они нам – гарантийные письма и квартиры в новом доме с условием, что расположение сами будем выбирать. Тогда, мол, и план города – не коту под хвост, и мы вернёмся на прежнее место, но уже в благоустроенное жильё.
– Што ж, и не обманули?
– К их чести, нашему счастью, сделали, как обещали. Только дом вместо двух, три года строился. Целый год я изводилась: а ну, как сошлются, что в гарантийном письме другой срок обозначен, и оно больше недействительно?..
Елизавета не успела до конца выразить переживания, связанные со сносом дома, подошла девушка-организатор, объявила о плане на завтра и распорядилась идти к автобусам.
***
Григорий занёс чемодан в купе.
– Ваши полки нижние, – сказал деловито.
Елизавета устало опустилась на край.
– Присядем на дорожку.
– Как же я счастлив, что встреча состоялась! Елизавета Тихоновна, обязательно приезжайте с Ариной в гости. Вы обещали. Адрес я написал. Ближайший праздник – седьмое ноября. Это через пару месяцев, совсем недолго. Всей семьёй будем вас ждать. Только не передумайте.
– Хорошо-хорошо, Гриша, а теперь беги, скоро отправление.
Минуты не прошло, как по ту сторону окна показалось улыбающееся лицо. Ординарец стоял, не отводя глаз. Потом зашагал рядом с тронувшимся поездом и быстро скрылся из виду.
Дорога неожиданно оказалась лёгкой. Боль в ноге притупилась. Елизавета спокойно добралась до дома, взобралась на третий этаж без передышки.
Однако облегчение было скоротечным. Будто организм на время важного события мобилизовался, но больше того перенести не смог. Боли возобновились с новой силой.
Таблеток Елизавета не пила принципиально, а мазью теперь натирала ноги чаще обычного. Её тянуло на свежий воздух, но чувствовала, что до магазина не дойти, а на лавочке у дома никогда не сидела – не любила обсуждать с «местными прокурорами» соседей.
В конце сентября пришла весточка от Григория. Тот напоминал о приглашении. Прочитав письмо, Елизавета печально выдохнула.