Навязчивые мысли будоражили и на другой день, и неделю спустя. Но Григорий всё меньше виделся возмутителем спокойствия. Чаще вспоминались эпизоды из далёких сороковых. Особенно запавший в душу случай на пути из Литвы. Тогда нервное напряжение на контрольных пунктах оказалось столь сильно, что после пересечения белорусской границы Елизавету буквально свалило с ног внезапное головокружение. Вскоре подступила тошнота. Появился жар, быстро сменившийся ознобом.
Ординарец побежал по вагонам, нашёл доктора. Тот выявил скачки давления. Дал что-то выпить. Оставил таблеток и категорически запретил вставать. Тут-то забота Григория проявилась во всей полноте. До самой Москвы он ухаживал за больной и детьми: по часам контролировал приём лекарств, кормил, развлекал историями.
«А что, если бы Гриша не был женат? – подумала Елизавета, прокрутив историю в очередной раз. – Сейчас могли бы породниться. Он ведь мне как сын, а тут и жили бы по соседству».
Смена настроений случалась непредсказуемо. Последствия и возможные варианты встреч хотелось обсуждать с Ариной, но та избегала подобных разговоров, показывая всем видом, что это её тяготит. Приходилось переживать одной.
Елизавета баюкала себя мыслью, что вот-вот приедет Люба и посвятит в подробности своей семейной жизни. Однако надежда оказалась призрачной. Ближе к празднику пришла Новогодняя открытка со скупым поздравлением и объяснением о переносе визита из-за случившегося у мужа недомогания. Следом прилетела весточка с подтверждением от самого Григория.
Оставалось уповать на февраль. Но и эти ожидания не оправдались. Причиной называлась всё та же немощь. Люба клятвенно заверяла, что уж к марту она поднимет мужа на ноги и тогда точно приедет вместе с ним.
***
– Мама, с первым днём весны! – крикнула Арина, заглянув перед работой. – Сегодня освобожусь пораньше. Готовьте инвентарь, будем окна мыть, как договаривались.
Елизавета взбодрилась. Проводив дочь, достала стопку прошлогодних газет, губку; сполоснула и без того чистый тазик.
«Ничего не сделала, а уже дух вон, – подумала с горечью. – Надо бы оставить дверь на защёлке, не ровён час сердечко встанет, очень уж расшалилось».
Отперев замок, она прилегла. Мысли смешались, стремительно погрузив в тревожную дрёму, где за ней гнался обрюзгший, потный фашист. Догнав, начинал душить. Потом отпускал. Снова догонял и душил. Так, до тех пор, пока её не коснулась тёплая, будто ангельская, рука и не вырвала из крючковатых вражеских пальцев.
– Мама, – послышался над ухом мягкий шепоток, – пляшите – вам письмо. Наверно, Люба пишет, когда встречать.
Елизавета приоткрыла глаза. Со стоном спустила ноги с дивана. Прерывисто вздохнула.
– Вам плохо? – забеспокоилась дочь.
– Нет-нет, Аринушка, продышалась. Видно, неудобно лежала. А ты читай, читай, – поторопила она, наблюдая, как Арина ловко вскрыла конверт, развернула лист, заскользила по нему глазами.
Вдруг лицо дочери помрачнело.
– Мама… – оторвавшись от чтения, упавшим голосом проговорила она. – Гриша… умер… Неделю назад… От инфаркта… Люба пишет, что в госпитале скончался.
Елизавета не смогла ничего ответить, лишь часто задышала, по-рыбьи ловя ртом воздух. Арина засуетилась.
– Мама, прилягте… Осторожно… Вот так… – дрожащими пальцами расстегнула верхнюю пуговку халата матери. – Дышите… Дышите глубоко. Я добегу до автомата, вызову скорую.
В прихожей звякнули ключи. Звук отдался в голове Елизаветы церковным колоколом. Дверной замок зловеще щёлкнул, словно клацнул стальными зубами.
Тело ватно обмякло. В сознании замелькали обрывки событий: безмятежные лица спящих детей в июне сорок первого, похороны матери, рождение Танечки, встреча с Павлом под Брестом…
Резкая боль просверлила грудь. В следующую минуту пришло облегчение. От несказанной лёгкости Елизавета почувствовала себя парящей в невесомости.
В темноте забрезжили очертания, а затем отчётливо проявился любимый образ. Муж стоял совсем рядом, протягивая руки, словно приглашая в объятия.
– Иду к тебе… – прошептала Елизавета, и пересохшие губы застыли в счастливой улыбке.