– Что? Что там, Лизонька?.. Коля?.. Как же вас успокоить, если даже не знаю, что стряслось? – причитала та, обнимая и гладя костлявыми пальцами по волосам Арину.
– Полицай дрессировал собаку на травлю, – еле шевеля губами, наконец проговорила Елизавета.
Кириковна всплеснула руками.
– Ах ты, батюшки! На детей пса натравливать! Что ж это делается-то?!
– Мама, а почему вы думаете, что это полицай? Может, немец? – недоверчиво поинтересовался Коля.
– Полицай это, Коленька, полица-а-ай, – протянула Елизавета. – Сначала я его по фигуре узнала, потом по хохоту. Он сегодня к Мруковым наведывался.
– Да ещё и на нашей улице, – стенала Кириковна, заламывая руки. – Как же теперь детей одних выпускать?
– Пока пусть во дворе гуляют. Нечего по улицам шастать.
– Мама, хотя бы возьмите меня с собой за пайком, – запросился Коля. – Что мне дома-то штаны протирать?
– Пока подожди, сыночек. Придёт время, возьму. Завтра сама схожу, разведаю обстановку. А то сидим здесь, как мыши под веником, слухами питаемся.
***
Не желая встретить новоявленного полицая, Елизавета свернула через три дома на параллельную улицу. Энергично зашагала. Миновала комендатуру. Прошла далеко вперёд. На следующем повороте почти пролетела мимо фонарного столба, но притормозила. Подошла ближе.
Скользя глазами по бумажным заплаткам, теснившим друг друга, поняла, что столб обклеен листовками, какие оккупанты регулярно сбрасывают с самолётов.
Она не вчитывалась, только ухватывала смысл: требование об обязательной регистрации фотоаппаратов, за неповиновение – расстрел; бойцам Красной армии – сдаваться для получения «спасительного» статуса военнопленных; жителям – пособничать нацистской Германии; мужчинам, независимо от возраста и национальности – вступать в полицию. За любой шаг навстречу самая дорогая плата – жизнь. За противодействие – смерть.
От призывов и угроз застучало в висках. Елизавета тряхнула головой, словно желая выбросить ужасные мысли, но тут взгляд упал на объявление о приёме на работу на немецкие склады. Советским гражданам сулили хорошую плату, питание, отсрочку по отправке в Германию.
– Не дождётесь, – буркнула она и припустила бегом, больше не обращая внимания на листовки, облепляющие столбы.
Пункт выдачи пайков ещё не открылся, но там уже шумно толпился народ. Елизавета встала в конец длинной очереди, настроилась на длительное ожидание. В голову полезли мысли о вчерашнем происшествии с травлей овчаркой, о партизанах, антифашистских группах и о том, как бы примкнуть к какой-нибудь из этих организаций.
– Где наши? Что слышно? – тихо прозвучал над ухом знакомый голос.
Она оглянулась. Несколько секунд всматривалась, пытаясь вспомнить невысокую женщину, обратившуюся с вопросами, какие с самого начала войны знакомые задают друг другу при встрече. Ни точки-родинки над пухлой верхней губой, ни рвано стриженной чёлки, едва достающей до края тонких бровей, она прежде не видела. Лишь тёмные искрящиеся глаза и такой знакомый голос… Молнией блеснула догадка: тогда голову венчал красный колпак с оторочкой, а лицо было наполовину прикрыто ватной бородой и усами.
– «Чарный Петрусь»? – выдохнула взволнованно.
– Точно, Елизавета Тихоновна, – услышала в ответ. – Не ожидала, что вы меня после новогоднего маскарада так быстро признаете. Кстати, я тогда толком и не представилась. Антонина Ивановна меня зовут… Так что на фронте? Есть ли какая информация?
– Мы с детками среди поляков живём. Могу судить только со слов соседки, у которой за хозяйством присматриваю. Она немецкие газеты читает, иногда рассказывает. Те в основном сообщают о своих победах на всех фронтах. Но одна статья меня сильно порадовала. Написали, что нашим пионерам и комсомольцам так вбили в головы коммунистические идеи, что выбить их можно только вместе с жизнью.
– Ай да советская школа, – заговорщически шепнула собеседница. – Знаете что, а давайте ещё поговорим после того, как талоны отоварим. Получу паёк и подожду вас вон на той скамейке под акацией.
Елизавета согласно кивнула.
Неожиданно, как из-под земли, вырос патруль. Люди притихли. Два полицая следовали вдоль очереди, пристально вглядываясь в лица, расталкивая людей, державшихся группами. Время от времени хватали то одно, то другого за рукав выше локтя.
«Снова ищут евреев, – поняла Елизавета. – Видно, не всех ещё в гетто согнали».
Издалека стали доноситься звуки, характерные для стройки.
– Дз-з-зынь-дз-з-зынь, дз-з-зынь-дз-з-зынь… – равномерно, словно часы, звенели пилы.