Она схватила Елизавету за руку, втащила в дом, крепко обняла.
– Как вам удалось избежать вывоза?.. Да садитесь, садитесь же! Как раз кипяточек поспел, – заговорила, радостно хлопоча. – Вот уж и готово, я листья смородины заварила.
Расколола щипцами сахарный кубик. По кусочку бросила в стаканы.
– Вы знаете?.. Знаете, что случилось с тем эшелоном? Нет?! Ах ты, Господи! Немцы людей, словно скот, в товарняке гнали… вместе с техникой и оружием. Так вот, партизаны, не ведая, что там люди, его под откос пустили.
Елизавета на мгновение потеряла дар речи. Потом, опираясь руками о стол, вскочила.
– Кириковна! Там же была Кириковна!
– Вы о ком? – тихо спросила собеседница, собрав брови у переносицы, будто припоминая.
– Та женщина, которую мы в лесу подобрали! Я о ней как-то рассказывала. Она жила с нами. Стала как родная… Зачем?! Ну, зачем она поехала, нам же разрешили остаться?! – стенала Елизавета, заламывая пальцы. – Я думала, после войны увезём её с собой, так и будем вместе жить.
– Хм-м, а это не та ли седенькая старушка в трикотажной кофточке с заплаткой на локте? – задумчиво проговорила Антонина Ивановна. – У неё ещё был большой деревянный чемодан.
– Она! Да-да, это точно Кириковна.
Старшая подошла, положила ладонь Елизавете на плечо, легонько надавила, усаживая на место.
– Так-та-а-ак, – протянула многозначительно. – А старушка-то, скажу я вам, добрая, но не простая, – снова села за стол напротив, перевела дыхание. – Я раньше не говорила… Наши люди всегда при вывозах среди прочих толкутся. Ведут душевные разговоры с соотечественниками, будто бы тоже готовятся к отправке. Выясняют, что за людей высылают, где их родственники и всё прочее, чтобы после войны помочь вернуться. Так вот, наша связная и про вашу старушку сведения раздобыла.
Елизавета напрягла слух, а собеседница продолжала:
– Вы знали, что у Кириковны в Германии сын? Да-да, не удивляйтесь! Оказывается, он туда ещё до войны сбежал по неясным причинам. Старушка выпытывала у местных, связанных с немцами, в том числе у полицаев, не знают ли его и что с ним. Так ниточку и ухватила. Выяснила, что тот в окрестностях Дрездена обитает. Чем занимается – неизвестно. Но, судя по тому, что немцы его не трогают, на них работает… – она запнулась. – Хотя-я-я… кто знает?
Тяжело и прерывисто дыша, Елизавета опустила глаза, уставилась на клубящийся парок, принялась машинально помешивать в стакане. Желая поскорее освободиться от мыслей, навеянных услышанным, прошептала:
– Пусть земля ей будет пухом.
Помолчала.
– Говорят, это была последняя облава, – произнесла наконец.
– Угу. Третья. Под неё попала и ваша бывшая бригадир со склада.
Елизавета ахнула. Чайная ложка выпала из руки, звякнула об пол. Антонина Ивановна подняла. Придвинулась ближе, заговорила скороговоркой:
– До этого уже оцепляли два района. Забирали в основном русских, как рабочую силу или, как говорят – на опыты. Дошли слухи, что какую-то партию из вывезенных отправили на дезинфекцию, там непригодных – слабых по здоровью – собрали в душевой и ошпарили кипятком. Других загнали в газовую камеру… – голос сорвался.
Елизавета, сама ещё не оправившаяся от шока, взяла в ладони её трясущиеся руки. Почувствовала, как дрожь передаётся, прокатываясь по телу.
– Ничего-ничего, скоро войне конец, – проговорила тихо, но уверенно. – Наши войска наступают. Каждую ночь бомбят. Мы с соседями, слава Богу, вовремя схрон соорудили. Вся улица там укрывается.
– Это на окраинах, – рвано дыша, ответила Антонина Ивановна. – А здесь – в городской черте – народ по-прежнему в подвалах прячется. И то и другое не гарантия. Недавно слышала вести с ближайшей окраины: бомба около схрона разорвалась. Людей ударной волной повыбрасывало, руки, ноги поотрывало. Такой жуткий вопль стоял, аж грохот орудий перекрывал, – она снова затряслась, зарыдала в голос…
Этой ночью в схроне Елизавета теснее прижимала детей. Молилась усерднее, чем прежде. Утром, поднявшись с земли, мысленно поблагодарила Бога за ещё одну пережитую ночь. Вышла на поверхность и замерла в недоумении: неподалёку толпились соседи, первыми покинувшие убежище, все непрестанно крестились.
Стряхнув оцепенение, Елизавета кинулась туда. В центре собравшихся на земле покоился неразорвавшийся снаряд.
Перед глазами поплыло.
– Что это, мама? – долетел до сознания детский дрожащий шёпот. – Как такое могло случиться?
Елизавета беззвучно зашевелила губами. Потом заговорила путано, не узнавая собственный голос. Наконец отрешённо, но членораздельно произнесла: