Но для моего измученного пустого желудка этот запах был слаще амброзии. Рот наполнился слюной мгновенно, до боли в челюстях.
— Стройся! Живее, отребье! Миски не задерживаем! — Надзиратель, рыжий мужчина с бычьей шеей, лениво помахивал дубинкой, наблюдая за процессом.
Мы встали в очередь. Я старалась не смотреть по сторонам, сосредоточившись на спине Эвелин. Когда мы приблизились к тележке, я увидела их. Миски. Они стояли стопкой рядом с котлом, прямо на грязных досках тележки. Железные, погнутые, местами ржавые. Но ужас был не в их ветхости. Ужас был в том, что их явно никто не мыл.
Я видела, как заключенная передо мной, трясущимися руками схватив миску, случайно уронила её. Та ударилась о землю, перекатилась и плюхнулась ободком прямо в жидкую чавкающую грязь под ногами — смесь земли, плевков и того, что стекало с сапог надзирателей. Она замерла на секунду.
— Поднимай! Жрать хочешь или нет? — рявкнул раздатчик, черпая половником густую жижу. Заключённая торопливо подхватила свою миску. Грязь по её краям стекала внутрь. Она, даже не пытаясь вытереть её о свою одежду, которая была не чище, просто подставила посудину под половник. Шлепок. Серая масса наполнила миску, смешиваясь с грязью на дне. И она отошла, жадно прижимая это сокровище к груди.
К горлу подступила тошнота.
«Вера, ты не можешь. Ты не будешь это есть. Это дизентерия. Это смерть.» — мой разум, воспитанный на правилах гигиены, антисептиках и чистых скатертях, кричал, бил в набат.
— Следующая! — Эвелин взяла свою порцию, ловко увернувшись от брызг, и обернулась ко мне. В её глазах читалось понимание. Она видела мою брезгливость, мой ужас.
— Не думай, — одними губами произнесла она. — Просто ешь. Иначе сдохнешь до вечера.
Подошла моя очередь. Раздатчик, даже не взглянув на меня, швырнул очередную миску на край тележки. Я взяла ее. Металл был на ощупь жирным, липким. На краю засох кусочек чего-то зелёного, оставшийся, видимо, с прошлого… ужина? Обеда? Недели назад? Я протянула руку.
Тяжелый половник опрокинулся, и в мою миску шлёпнулась порция баланды. Она была горячей. Это было единственное её достоинство. Пар ударил в лицо, неся запах прелого зерна и несвежего жира.
— Отходи! — прокричал охранник.
Я отступила, прижимая миску к себе, стараясь не расплескать драгоценное тепло.
Мы отошли к стене, где уже устроились другие женщины. Ложек не было. Конечно, их не было. Здесь ели, как животные. Я смотрела в миску. В мутной серо-бурой жиже плавали куски разварившейся крупы, какие-то волокна и ошметки капустных листьев.
— Ну же, — тихо сказала Эвелин, уже сделавшая несколько больших глотков. — Пока горячее. Холодным это в глотку не полезет. Забудь, кто ты была. Сейчас ты просто желудок. Просто желудок.
Я вспомнила слова, которые она шептала мне ночью. Зажимай нос. Глотай. Не жуй. Я закрыла глаза. Представила, что это лекарство. Горькое, противное, но необходимое лекарство, которое спасёт мне жизнь. Я должна выжить. Я должна найти Фредерика. Я должна разобраться, как вернуться домой или как жить здесь.
Брезгливость — роскошь живых, а для выживания она бесполезна. Я набрала в грудь воздуха, словно перед прыжком в ледяную воду. Левая рука, дрожа, поднялась к лицу и зажала нос, отсекая смрад. Правая поднесла край жирной липкой миски к губам и наклонила её.
Горячая густая масса полилась в рот. Вкус… Я старалась его не замечать, но язык все равно уловил нотки прогорклости, земли и соли. Много соли. Она обжигала потрескавшиеся губы.
Глотай. Не жуй. Я сделала огромный глоток. Склизкая субстанция, комковатая и тяжёлая, проскользнула в горло. Меня передёрнуло. Пищевод спазмировался, пытаясь вытолкнуть инородное тело обратно, но я подавила рвотный позыв усилием воли. Второй глоток. Третий. Горячее. Оно было горячим. Я чувствовала, как этот жар прокладывает путь внутри меня, спускаясь в пустой, скрученный болью желудок.
И как только жидкость достигла цели, боль начала отступать. Тепло разливалось по телу, возвращая чувствительность пальцам ног, заставляя кровь бежать быстрее. Я пила жадно, большими глотками, давясь, но не останавливаясь. Я боялась, что если остановлюсь, то уже не смогу заставить себя продолжить. Я выливала в себя эту грязь, чувствуя, как с каждым глотком во мне просыпается что-то первобытное, звериное. Благодарность. Благодарность за то, что брюхо набито. Когда на дне осталось лишь немного мутной жижи, я, наконец, оторвала миску от лица и разжала нос.