Шумный выдох вырвался из груди. Легкие снова наполнились тюремным смрадом, но теперь он казался не таким невыносимым. Я стояла, прислонившись спиной к влажной стене, и чувствовала тяжесть в животе. Приятную, давящую тяжесть.
Эвелин, которая наблюдала за мной, одобрительно хмыкнула и вытерла рот рукавом:
— Вот так, девочка. С почином тебя. А теперь допивай остатки и пошли. Рабочий день длинный, а сил у тебя — кот наплакал.
Я посмотрела на дно миски. Там плавал какой-то черный комочек. Я не стала разглядывать, что это. Я просто опрокинула остатки в рот и проглотила.
— Молодец, — Эвелин хлопнула меня по плечу, чуть не сбив с ног. — Жить будешь. А теперь ставь посуду в кучу и за мной. Нам в прачечную. И моли Бога, чтобы сегодня не было стирки офицерских портков.
Я кивнула, чувствуя странное отупение. Вера-реставратор, которая могла часами подбирать оттенок лака для старинного бюро, исчезла. Осталась Фэйтелин, заключенная долговой тюрьмы, у которой в животе плескалась горячая баланда, а впереди был день каторжного труда. И, странное дело, от этой горячей еды, пусть и отвратительной, в голове немного прояснилось. Я жива. Я сыта. И я готова бороться.
— Спасибо, Эвелин, — прохрипела я. Голос после еды стал немного твёрже.
— Не за что. Тут каждый сам за себя, но подыхать в первый же день — дурная примета для камеры. Идём.
Мы двинулись вслед за остальными по тёмному коридору вглубь тюремных недр, навстречу неизвестной и, судя по всему, бесконечной работе.
Глава 11
Доброта и общительность Эвелин оказались не единственными её достоинствами. Когда дверь крыла распахнулась, и нас погнали на улицу, она кряхтя, но споро выскочила первой, таща меня за собой. Я, ещё не до конца отошедшая от обмороков и голода, послушно плелась следом, не особо понимая, куда мы идем. Но Эвелин точно знала.
Мы оказались в узком грязном дворе, освещённом несколькими тусклыми фонарями. Воздух был промозглым, холодным, но уже не таким пронизывающим, как в камере. Из соседних дверей тоже сыпались женщины: сонно кряхтящие, испуганные, одетые в отрепья, похожие на тени. Я вздрогнула, когда чья-то рука коснулась моего плеча, и обернулась.
— Новенькая, да? — на меня пахнуло кислым запахом пота и страха. Я молча кивнула, стараясь не встречаться взглядом.
Эвелин словно почувствовала моё состояние. Она сжала мою руку так крепко, что я невольно застонала, а потом толкнула меня вперед.
— Шустрее, Фэйтелин. Если хочешь жить, учись быть шустрой.
Мы, опережая остальных, первыми подошли к огромной, как гора, женщине. Та, подбоченясь, стояла у входа в двухэтажное здание, возвышаясь над всеми, как скала. Её широкое одутловатое лицо было суровым, а маленькие, глубоко посаженные глазки с подозрением косились на прибывших. Из-под платка выбивались редкие жирные пряди седых волос.
Одета она была в грубый простёганный халат, кое-где прожжённый, но насквозь пропитанный запахом мыла и свежего белья.
— Эта с тобой? — кивнув на меня, спросила «гора».
— Со мной, — жизнерадостно отозвалась Эвелин, ничуть не робея перед грозной фигурой. — Сильная, работать будет. Фэйтелин зовут. С ней точно всё успеем!
Бабища окинула меня цепким взглядом, задержавшись на моих волосах и глазах цвета коньяка, которые, в отличие от скул и губ, пока еще не успели потускнеть от здешнего быта. В её глазах мелькнула какая-то искорка то ли одобрения, то ли насмешки. Потом она хмыкнула, словно приняв решение.
— Будет тебе сильная. Идите за мной, — грузно развернувшись, она двинулась вперед, а Эвелин, довольно ухмыльнувшись, потащила меня следом.
Мы миновали ещё одни ворота, железные, кованые, и оказались совсем в другом мире. Здесь было тепло. Влажное, удушающее, но невероятно блаженно тепло. Ощущение было таким сильным, что я на секунду забыла обо всём на свете. Я вдыхала этот пар, запах мыла и кипятка, и мне казалось, что я дышу впервые за долгое время.
Кашель прекратился, уступив место блаженному расслаблению. Огромное помещение, в которое нас привели, было заполнено клубами пара. Сквозь него проступали очертания чего-то гигантского, блестящего, грохочущего. Это оказалась прачечная. По всему помещению стояли огромные медные котлы с бурлящей водой. Клубы пара вились, застилая все вокруг молочной пеленой. Воздух был тяжёлым, влажным, обжигающим, но для моего продрогшего тела и сухого, сорванного кашлем горла, это было истинным спасением. Я чувствовала, как тепло просачивается в каждую клеточку, разгоняет оцепенение, возвращает чувствительность замерзшим пальцам.