Воротник моего платья тут же намок и прилип к коже, и я с наслаждением провела рукой по мокрой щеке. Это было несравнимо лучше, чем пронизывающий холод подземелья. Повсюду были разбросаны ворохи одежды. Горы белья: черного, белого, цветного — громоздились на деревянных столах, на полу, в огромных плетёных корзинах.
Часть одежды, как я поняла, была тюремной – грубые серые робы, которые носили заключённые. Но большая часть – это были аккуратно сложенные, а порой и развешанные на веревках, явно не тюремные рубашки, платья, сюртуки, мужские брюки, женские чепцы, детские платьица.
Качество ткани говорило о том, что это вещи не простых горожан. Дорогие шелка, тонкие батисты, добротная шерсть. Так вот чем зарабатывают здесь деньги!
Женщины, такие же серые и изможденные, как и я, но с привычными движениями сновали между столами и котлами, не обращая внимания на пар и шум. Они работали сосредоточенно, быстро сортируя белье, замачивая его в чанах с кипятком, натирая грубым мылом. Их руки, красные и опухшие от постоянного контакта с горячей водой и щелочью, двигались с удивительной ловкостью.
Эвелин, кряхтя, но с видимым удовольствием принялась за работу, кинув мне кивок в сторону стола с белыми рубашками.
— Не стой столбом, Фэйтелин. Начинай. Сортируй белое. Смотри по швам. Грязные — в чан. Если вши — кидай в кипяток.
Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки, и неуклюже принялась за работу, стараясь подражать движениям своей подсказчицы. Рубашки были влажными, тяжёлыми, от них исходил противный запах пота и застарелой грязи. Но даже это было лучше, чем сидеть в ледяном каменном мешке.
Пока мы работали, я тихонько расспрашивала Эвелин.
— А что остальные делают?
В ответ на мой вопрос Эвелин вздохнула, выпрямилась, разминая поясницу. В её глазах, несмотря на всю усталость, промелькнула некоторая гордость.
— Здесь, Фэйтелин, тюрьма наша хорошо зарабатывает. Много ремёсел налажено. На кожевенной фабрике работают. Дубильни там, выделка. Вонища жуткая, конечно, и работа адская. Но деньги для тюрьмы приносит. Женщины тоже работают: кто ткачихами, кто кружева плетёт. Что умеют, то и делают, если есть руки. А мы, прачки, так это просто рай по сравнению с той каторгой. Здесь хоть тепло. И чище вон.
Она кивнула на ворох тонких батистовых простыней, которые кто-то из женщин аккуратно развешивал на веревках. От них пахло свежестью и солнечным ветром, который никак не мог проникнуть в эти подземелья. Я представила себе Фредерика на кожевенной фабрике. Он такой утончённый, с этими своими тонкими пальцами, которые умеют чувствовать малейшее колебание часового механизма… И ужаснулась.
— Эвелин, а можно… можно как-то с мужем встретиться?
Она покачала головой, отчего её взлохмаченные брови смешно поползли вверх, а потом снова опустились.
— Никак. Строго здесь, Фэйтелин. Разделение жёсткое. Мужские казармы отдельные. Фабрика отдельно. Если бы там работала, то шансов было бы больше, но там холод собачий и работа каторжная. Только разве что письмо можно отправить, — она прищурилась, в её глазах мелькнула та самая злая искорка, которую я заметила утром. — Только смотри, что писать будешь. Ни слова, что хорошо устроилась. Что легко тебе. Что живешь припеваючи. Свои же могут навредить. Зависть здесь, Фэйтелин, страшнее голода. Скажи, что жива, да и то едва-едва. А лучше вообще не пиши никаких подробностей. Просто что помнишь. Что ждёшь.
Я кивнула, понимая её. Зависть — это действительно страшное оружие в таких местах. Но мысль о том, что я могу отправить Фредерику весточку, пусть и скупую, наполнила меня каким-то странным, пока ещё слабым лучом надежды.
Сквозь негустой белёсый пар, как призраки двигались женщины. Их силуэты расплывались и снова обретали резкость, напоминая ожившие тени. Но эйфория от тепла длилась недолго.
Грубая рука гигантской надзирательницы, которую Эвелин назвала Зазой, ткнула меня в спину, указывая на груду грязного белья.
— Работать, новенькая. Пока руки не отвалятся.
Рядом стояли огромные деревянные кадки, наполненные горячей водой и едким вонючим мылом. Оно, видимо, было настолько крепким, что разъедало не только грязь, но и кожу. Мне показали, как нужно тереть, изо всех сил впиваясь ногтями в ткань, сминая ее, выжимая до хруста. Работа началась.