Ворохи белья, казалось, были бесконечны. Сначала мне давали грубые холщовые мешки, форму охранников, жёсткую, пропитанную потом, грязью и запахом дешевого табака. Мои пальцы превратились в беспощадные скребки. Я тёрла и тёрла, и тёрла, пока вода в кадке не становилась бурой жижей. Потом выжимала, скручивая ткань, ощущая, как напрягаются все мышцы рук, спины, даже шеи.
Казалось, что я не просто стираю, а пытаюсь выдавить из себя саму жизнь. Пар щипал глаза, забирался в легкие, но я продолжала вдыхать его, радуясь теплу. Постепенно я начала двигаться в ритме других женщин: мерное скрипение щеток по белью, плеск воды, тяжелые вздохи.
Когда на улице начинали сгущаться сумерки, а свет в прачечной окончательно померк, сменившись масляными лампами, я едва стояла на ногах. Спина ныла тупой болью, плечи горели, но хуже всего было рукам. Они были словно чужие: распухшие, багровые, с морщинистой кожей. Пальцы не сгибались до конца, каждый сгиб отзывался пронзительной болью. Я чувствовала, как ногти, разъеденные щёлоком, стали мягкими, как жжёт кожу, как пульсируют вены.
С каждым выжатым платком, с каждым натёртым пятном я всё больше отдалялась от Веры, от своей прежней жизни. И всё глубже погружалась в эту новую грубую реальность Фэйтелин.
Эвелин, заметив мой взгляд на руках, тихонько хмыкнула, словно прочитав мои мысли.
— Привыкнешь. Все привыкают. Завтра будет легче. Ну или просто ты будешь сильнее.
Глава 12
Обратная дорога в камеру стёрлась из памяти, как неудачный карандашный набросок. Ноги переставлялись сами собой, повинуясь стадному инстинкту, туда, где можно упасть. Мы вернулись в наш каменный мешок, когда в узких окнах под потолком коридора уже стояла непроглядная чернильная тьма. Ужин принесли не сразу.
Эти полчаса ожидания стали пыткой. Я сидела, привалившись к шершавой стене, и боролась с дурнотой. Глаза слипались, тело ныло так, словно меня пропустили через те самые валы для отжима белья. Но голод не давал провалиться в спасительное забытье. Именно в этой тишине, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием сокамерниц, я услышала его. Звук. В конце коридора хлопнула тяжелая общая дверь, отделяющая наше крыло от лестницы. А затем лязг. Щёлк-щёлк-скрежет.
Я открыла глаза. Мой слух, натренированный годами работы с капризными механизмами старинных часов и секретеров, вычленил эту мелодию из общего шума тюрьмы. Замки говорят, если уметь их слушать. Этот замок был старым, разболтанным. Я ясно услышала, как язычок засова неохотно входит в паз, как лениво падают сувальды: тяжелые, грубые, вероятно, давно не смазанные.
— Чего уставилась? — буркнула Эвелин, устраиваясь на соломе.
— Замок, — прошептала я скорее самой себе. — Там, на выходе.
— И что? Заперто, милая. Крепко заперто.
— Нет, — я покачала головой, вслушиваясь в удаляющиеся шаги охранника. — Не крепко. Там всего два оборота, и пружина на второй сувальде ослабла. Я слышала, как она не щёлкнула, а просто упала.
Эвелин посмотрела на меня как на умалишённую, но с оттенком жалости.
— Тебе снится прошлая жизнь. Здесь замки не открываются.
Я не стала спорить. Когда принесли баланду, я проглотила её, почти не чувствуя вкуса, и рухнула в сон. Мысли о механизме растворились в усталости, но где-то на подкорке, в глубине сознания реставратора осталась засечка: этот механизм неисправен. Его можно обойти.
Утро началось с привычного кошмара: подъем, холод, давка в коридоре, марш в прачечную. Руки, едва успевшие немного унять дрожь за ночь, снова погрузились в горячую мыльную воду. Кожа на пальцах побелела и сморщилась, трещины, которые я вчера старательно смазывала жиром, оставшимся на дне миски, снова начали саднить. Но сегодня у меня была цель. Груды грязного белья росли, как снежные сугробы. Пар стоял такой густой, что в трёх шагах не было видно лица соседки.
Я толкнула Эвелин локтем, пока надсмотрщица отвернулась, орать на какую-то несчастную, уронившую мыло.
— Эвелин, — прошипела я, не переставая тереть чью-то грязную рубаху. — Как мне передать весточку? Ты говорила про Марию.
Эвелин, не сбиваясь с ритма, кивнула в сторону выхода, где большие плетеные корзины ждали отправки в сушильню.
— Вон та, сутулая, в сером платке. Она скоро подойдет забирать мокрое. Смотри, не ляпни лишнего. Только имя и приметы.
Я ждала. Сердце колотилось в горле, мешая дышать. Казалось, что прошла вечность, прежде чем женщина с пустой корзиной приблизилась к моему корыту. Мария выглядела ужасно. Даже по меркам этого места. Её лицо было словно присыпанным пеплом, под глазами залегли глубокие черные тени, а губы потрескались до крови. Она подняла корзину с таким трудом, что я услышала, как хрустнули её суставы. Я сделала вид, что помогаю ей уложить мокрые простыни, и наклонилась к самому уху.