— Мария, — шепнула я, стараясь, чтобы губы едва шевелились. — Прошу тебя. Фредерик. Фредерик Вальц. Высокий, худой, волосы светлые, вечно растрепаны. У него... у него глаза добрые, но растерянные. Передай ему... передай, что Фэйтелин жива. Что я держусь. Я выздоравливаю. Скажи ему, чтобы не сдавался.
Мария не посмотрела на меня. Она лишь на секунду замерла, руки крепче сжали край корзины.
— Поняла, — её голос был похож на шелест сухих листьев. — Вальц. Светлый. Передам, — она подхватила корзину и, шаркая, побрела прочь.
Я смотрела ей вслед, чувствуя, как внутри разливается горячая волна надежды. Он узнает. Он поймет, что я не бросила его. Может, хоть немного воспрянет духом. А ещё, может, поверит, что мы выберемся.
Ответа пришлось ждать три бесконечно долгих дня. Три дня пара, мыльной пены, стёртых в кровь пальцев и ночных кошмаров. Я работала как автомат, отключая сознание, чтобы не чувствовать боли в спине. Я научилась воровать лишние куски мыла, чтобы стирать свои вещи, научилась дремать стоя в те редкие минуты, когда надсмотрщица уходила. Как и все здесь!
На третий день Мария снова появилась возле моего корыта. Она выглядела еще хуже, если это было возможно. Её руки дрожали, когда она принимала у меня тяжелый ворох мокрых портянок.
— Ну что? — я чуть не выронила белье. — Ты видела его? Видела того, кто знает?
Мария медленно кивнула, не поднимая глаз. Она продолжала укладывать вещи, будто ничего не происходило.
— Видела, — прошелестела она. — Твой Фредерик... Он передал, что держится. Сказал, что рад за тебя. Что ты не больна — это главное.
Я выдохнула, чувствуя, как слёзы облегчения наворачиваются на глаза.
— Слава богу...
— Он просил передать, — продолжила Мария монотонно, — чтобы ты потерпела. Пару месяцев. Сказал, всего пару месяцев, и он что-нибудь придумает.
Радость захлестнула меня. Пару месяцев! Значит, он не теряет надежды, значит, он не слабак! Мы справимся. Я сильная, я научусь выживать здесь. Я уже не та умирающая Фэйтелин, которую он нашёл на улице.
— Спасибо, Мария, спасибо тебе...
— Он врёт, — вдруг резко, жестко произнесла Мария. Я замерла. Улыбка сползла с моего лица, словно её стёрли грязной тряпкой.
— Что?
Мария, наконец, подняла на меня глаза. В них не было жалости, только тупая свинцовая усталость и знание, которое страшнее любой смерти.
— Он врёт тебе, девочка. Про «пару месяцев». Не будет у него пары месяцев.
— О чём ты? — холодок пробежал по спине, несмотря на жару прачечной.
— Его переводят, — Мария сплюнула на пол, прямо под ноги. — В травильню. Это слово упало между нами, как тяжёлый камень. Я не знала, что это такое, но само звучание этого слова заставило внутренности сжаться.
— Травильня... Что это?
Мария скривилась, её лицо передернуло от отвращения.
— Место, где шкуры замачивают. Для особых заказчиков, чтоб кожа была мягкой, как шёлк. Там чаны с раствором... Ядовитым. Едким, — она наклонилась ближе, и я почувствовала запах гнили от её одежды. Видимо, женщина серьезно болела. — Сначала там начинают слезиться глаза. Просто слезы, ничего такого. Потом они краснеют, как у кроликов. Через неделю человек слепнет. Кто на один глаз, а кто и полностью. А ещё через неделю начинает болеть грудь. Кашель такой, будто стекло жуешь. И кровь. Они харкают кровью, кусками лёгких.
Я стояла, вцепившись в край деревянного корыта, и чувствовала, как пол уходит из-под ног.
— Нет... — прошептала я. — Нет, этого не может быть. Фредерик...
— Оттуда не возвращаются, — безжалостно припечатала Мария. — Никто. Никаких лекарств нет. Это медленная смерть. Месяц, максимум два. Вот почему он сказал тебе ждать пару месяцев. Чтобы ты не знала, когда он сдохнет.
Она подхватила свою корзину и пошла прочь, оставив меня стоять посреди клубов пара, оглушённую, раздавленную. Фредерик. Этот добрый, сильный, но совершенно неприспособленный, неудачливый Фредерик. Он знал. Он знал, что идёт на смерть, и пытался защитить меня напоследок. «Потерпи пару месяцев». Это было прощание.
Злость, горячая и яростная, вспыхнула во мне, выжигая страх и отчаяние. Нет. Я не позволю. Я не для того получила второй шанс в этом чёртовом мире, чтобы смотреть, как единственный близкий мне человек гниёт заживо ради чьих-то мягких перчаток. Я чиню сломанное. Но если систему нельзя починить, её нужно сломать.