— Господи Иисусе... — прошептал Фредерик, тоже остановившись на мгновение. Его лицо в отсветах бушующего пожара казалось высеченным из камня, но в глазах плескался ужас. — Фэйтелин, это... это ад разверзся.
— Это наш шанс, — жёстко ответила я, дёрнув его за рукав. — Пока они тушат, им не до беглецов. Бежим, Фредерик. Нельзя стоять.
Мы снова рванули вперёд. Мой слух, обостренный неделями в тишине камеры, ловил каждый шорох: лай собак вдалеке, стук ставней, скрип телеги где-то на соседней улице. Мы были тенями, призраками, скользящими по артериям засыпающего, но бдящего города.
Когда городские стены остались позади, а под ногами вместо булыжника захлюпала раскисшая весенняя грязь тракта, я поняла, что больше не могу сделать ни шагу. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыли цветные круги.
— Стой... — прохрипела я, опираясь о ствол старого узловатого вяза, росшего на обочине. — Давай... давай здесь.
Фредерик тут же оказался рядом, поддерживая меня под локоть.
— Тебе плохо? Фэйт, дыши, дыши глубже.
— Нет, — я мотнула головой, пытаясь восстановить дыхание. — Нам нужно переодеться. Ты слишком приметен в этой тюремной робе, да и я выгляжу как пугало. И этот узел... ты не можешь тащить его вечно.
Мы сошли с дороги в небольшую рощицу. Здесь, под прикрытием голых ветвей, было немного тише. Ветер не так яростно хлестал по лицу, хотя холод пробирал до костей. Фредерик развязал узел, и на прелую прошлогоднюю листву вывалилось наше богатство: несколько сюртуков, мужские штаны, пара грубых шерстяных платьев, которые я успела стянуть с верёвок в сушильне. Руки дрожали, пуговицы не слушались.
Я срывала с себя пропитанные потом и тюремной вонью тряпки, с наслаждением натягивая сухое, пусть и чужое, бельё. Шерстяное платье оказалось велико в плечах, но это было даже к лучшему — можно было поддеть под него ещё одну рубаху.
Фредерик переодевался молча, но я чувствовала на себе его взгляд. Когда я закончила завязывать пояс и подняла голову, он смотрел на меня с нескрываемым изумлением. В его глазах читался вопрос, который он не решался задать все это время.
— Фэйт... — начал он тихо, застёгивая пуговицы тёмного суконного сюртука. — Как ты смогла выбраться? Как ты смогла открыть замки? Он осёкся, не договорив, видимо, что его жена на это неспособна. Но я услышала это в его интонации. Я замерла. Внутри все сжалось.
«Вера, осторожно.» - шепнула я себе мысленно. Ты сейчас ходишь по тонкому льду. Фэйтелин, чьё тело я занимала, была тихой, забитой жизнью женщиной, которая, вероятно, и гвоздя забить не могла. А я только что провернула операцию, достойную профессионального взломщика.
— Я наблюдала, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Всё то время, пока ты работал в мастерской. Пока ты возился с часами, с механизмами... Я сидела в углу и смотрела. Фредерик нахмурился.
— Но ты... ты никогда не подходила близко. Ты всегда говорила, что тебе скучно от моих железок, что они слишком сложные и непонятные. Ты боялась даже пыль с верстака смахнуть.
— Страх — хороший учитель, Фредерик, — я посмотрела ему прямо в глаза, вкладывая в этот взгляд всю жёсткость, которую обрела в тюрьме. — Когда тебя запирают в каменном мешке, и единственный путь к свободе лежит через замок, ты вспоминаешь даже то, чего, казалось, не знал. Я видела, как ты работаешь отмычками, когда чинил часы. Руки сами вспомнили движения.
Он смотрел на меня еще несколько секунд, пытаясь найти подвох, но потом его плечи опустились. Видимо, объяснение показалось ему хоть и странным, но единственно возможным. В конце концов, что он знал о скрытых талантах своей жены?
— Прости, — выдохнул он. — Я просто... я не узнаю тебя. Ты стала такой... сильной.
— Пришлось, — коротко бросила я, поднимая с земли остатки одежды, чтобы свернуть потуже. Я ничего не собиралась оставлять. Холод был лютым, и прихваченная пара мужских пальто на нас сейчас были единственным спасением. — Идём. Скоро рассвет. Мы шли долго. Давай бросим в реку наши вещи из тюрьмы!
Небо на востоке начало сереть, превращаясь из чернильного в грязно-лиловое. Холодный весенний рассвет не приносил тепла, лишь делал мир вокруг более резким, неуютным и опасным. Голые поля тянулись до горизонта, редкие деревья стояли как скелеты. Мы были двумя маленькими точками в этом огромном враждебном пространстве.