Я кивала, счастливая. Разве для меня было что-то важнее его слов, его одобрения? Я была его послушной ученицей, его верной спутницей, его молчаливым партнёром.
Когда мне исполнилось тридцать пять, во мне проснулось другое глубинное желание. Желание, которое я долго подавляла, боясь нарушить хрупкий баланс нашей жизни.
— Виктор, — сказала я как-то вечером, когда мы сидели в нашей уютной гостиной, глядя на огонь в камине. — Я… я думаю, нам пора завести ребёнка.
Я ждала, что он улыбнётся, обнимет меня, скажет, что это прекрасная идея. Но его лицо напряглось. Он отложил книгу, которую читал, и повернулся ко мне.
— Ребёнка? Вера, дорогая, ты же знаешь, сколько времени и сил отнимает наша работа. Ты хочешь, чтобы я отвлёкся от своего призвания? Ты хочешь отвлечься от помощи мне? У нас с тобой уже есть ребёнок — наше общее дело. И оно требует всего нашего внимания, — в его голосе не было злости, только лёгкое недоумение, словно я предложила нечто совершенно абсурдное.
— Но, Виктор, — пыталась я возразить, — это же… продолжение нас. Это сделает нас настоящей семьей.
—А разве мы не семья? — спросил он, и в его глазах читалось искреннее удивление. — Мы живём вместе, работаем вместе, разделяем страсть к искусству. Что может сближать нас ещё больше? Ты просто устала, дорогая. Отдохни немного, и эти мысли уйдут.
Он погладил меня по волосам, и это прикосновение было отстранённым, как к ценному, но бездушному предмету. Я больше не возвращалась к этой теме. Поверила что, возможно, он прав. Что наше «общее дело» и есть смысл нашей жизни. А дети — это удел других, тех, кто не обладает таким высоким призванием, как мы. Моё желание постепенно затихло, растворившись в лёгкой горечи стружки и лака, в бесконечном круговороте реставрационных проектов.
Так прошло еще почти двадцать лет. Я перешагнула сорокалетний рубеж. Потом незаметно приблизились и сорок пять. Морщинки у глаз стали глубже, серебряные нити появились в волосах. Он тоже изменился, но по-другому. Его уверенность в себе стала еще более выраженной, его голос – еще более властным.
Он всё чаще уезжал на выставки, аукционы, встречи, и я оставалась одна в мастерской, погружённая в свою работу. Его отсутствие стало привычным.
Я даже находила в нём некое спокойствие – никто не стоял над душой, не «нахваливал», не требовал отчета о проделанной работе. Я просто работала, безмолвно, вдохновенно.
А потом все рухнуло.
Не сразу, нет. Это было похоже на то, как трещина в старинном фарфоре, сначала почти незаметная, медленно, день за днем распространяется, впитывая цвет кофе или чая и становясь заметной, пока не разрушит всю целостность. Сначала это были мелочи: забытые звонки, странные отговорки, неожиданные задержки на «очень важной встрече». Он стал чаще проверять мой телефон, но свой всегда держал при себе. Я списывала это на усталость, стресс от бесконечных сделок.
До тех пор, пока не нашла это… Маленький, но очень характерный шёлковый платок, пахнущий легкими цитрусовыми духами, которые были совсем не в моем вкусе. Он лежал на нашей кровати, словно насмехаясь. Моё сердце сжалось, превратившись в ледяной комок. Я всегда считала себя сильной, рациональной, способной справиться с любой проблемой. Но к этому я не была готова.
— Виктор, — мой голос был чужим, дрожащим, когда он вернулся домой, — чей это платок?
Он посмотрел на меня, потом на платок. В его глазах мелькнуло что-то похожее на досаду, но не вину.
— Ах, этот… — он махнул рукой. — Какая-то студентка забыла. Приходила по поводу диссертации. Не бери в голову.
Но я не могла “не брать в голову”. В его голосе не было привычного равнодушия, только раздражение от того, что я задала этот вопрос. Это было хуже лжи.
— Какая студентка? — настаивала я.
И вдруг все части головоломки начали складываться в ужасную картину. Молодые аспирантки, о которых он иногда вскользь упоминал. Его новые блестящие костюмы. Увеличение командировок.
— Вера, что за допросы? — он повысил голос. — Это моя личная жизнь, и я не обязан перед тобой отчитываться! В тот момент мир вокруг меня пошатнулся.
«Личная жизнь». А наша общая — что же это тогда было? Я поняла. Просто не хотела верить.
На следующий день он все рассказал. Так, словно речь шла о новой партии антиквариата.
— Вера, я ухожу, — сказал он, стоя посреди гостиной, где еще недавно мы строили планы на «наше общее дело». — Я встретил женщину, которая понимает меня. Она… молода, полна идей. Она восхищается мною по-настоящему.