Лёжа в постели, я видела только ноги прохожих: вот прошаркали стоптанные башмаки, вот простучали по мокрой брусчатке сапожки на гулких каблучках, скрытые под подолом длинного платья. А потом… прогремело что-то похожее на развалюху телегу по мостовой. Что?
Какой же реалистичный сон. Мозг — удивительная штука. Видимо, вчерашний день, проведённый с секретером графа, оставил слишком сильное впечатление. Укол иглы, странная мелодия… и вот результат. Моё подсознание создало целый мир, пропитанный духом той эпохи. Детализация поражала. Я даже чувствовала, как по коже бегут мурашки от промозглой сырости.
Мой взгляд зацепился за небольшую печурку в углу с толстой трубой, уходящей прямо в стену. Она была не растоплена: я это чувствовала даже на расстоянии. Холод исходил от чугунного бока, покрытого рядами заклёпок. На мгновение мне отчаянно захотелось встать, найти дрова, растопить её и просто сидеть рядом, прижавшись к нагретому камню, пока в костях не растает этот промозглый озноб.
Внезапно моё внимание привлёк тихий ритмичный щелчок. Он раздавался из угла комнаты. Я приподнялась на локтях, стараясь не шуметь, чтобы не спугнуть это видение. За массивным рабочим столом, рядом с верстаком во всю стену, заваленном инструментами, спиной ко мне сидел человек.
Масляная лампа на столе нещадно чадила, как и пара свечей. Я вполне различала «верёвочки» дыма, уходящие в закопчённый потолок.
Незнакомец был полностью поглощён своим занятием. Светлые, почти белые волосы, растрепавшиеся и длинные, падали ему на лоб, и он то и дело сдувал их нетерпеливым движением. На мужчине была простая рубаха из грубого полотна с закатанными до локтей рукавами и перепачканная маслом, и жилет, который, казалось, когда-то был добротным.
Его фигура была худой, но жилистой, а в движениях плеч и рук чувствовалась сила и невероятная сосредоточенность. Он походил на хирурга, склонившегося над пациентом.
На столе перед, похоже, хозяином комнаты лежала крошечная металлическая птичка. Она была вскрыта, обнажая сложнейшее переплетение рычажков, пружинок и шестерёнок.
На секунду я опешила: зрение начало подводить меня пару лет назад. Без очков я ни за что не рассмотрела бы такие мелкие детали, тем более на расстояние трёх-четырёх метров! Но потом вспомнила, что во сне возможно всё, и решила досмотреть этот необыкновенный, до мурашек реалистичный «видеоролик».
Длинные тонкие пальцы двигались с завораживающей точностью. В одной руке мужчина держал тончайший пинцет, которым подправлял что-то невидимое глазу внутри механизма, в другой — миниатюрную отвёртку. Время от времени он подносил к глазу окулярную лупу, вглядываясь в свою работу с таким напряжением, что на лбу пролегала глубокая складка.
Я, профессиональный реставратор, невольно залюбовалась. Даже во сне мой мозг сумел создать образ настоящего мастера. В его движениях не было ни грана суеты. Каждое касание было выверенным, уверенным, полным знания и уважения к хрупкому механизму. Он не чинил, он лечил. Возвращал к жизни то, что казалось безнадёжно сломанным. В этом было что-то хорошо знакомое, что-то, что отзывалось во мне родственной струной.
Минуты текли, сливаясь в гулкое тиканье невидимых часов. Дождь за окном то затихал, то начинал барабанить по мостовой с новой силой. Мужчина издал тихий удовлетворённый вздох и отложил пинцет. Он взял в руки заводной ключик и осторожно вставил его в основание птички. Несколько плавных оборотов. И вдруг комната наполнилась звуком. Это была не просто мелодия. Это была хрустальная переливчатая трель, настолько чистая и живая, что у меня по спине пробежал холодок.
Птичка на столе расправила крошечные латунные крылышки, качнула головкой и запела. Звук лился тонкий и пронзительный, наполняя затхлый воздух мастерской чем-то волшебным и нездешним. Мужчина откинулся на спинку стула, и я впервые услышала его голос: тихий, с нотками бесконечной усталости, но в то же время тёплый.
— Ну вот, моя хорошая. Снова поёшь, — он бережно закрыл корпус птички, и трель оборвалась. Затем он медленно потёр ладонями лицо, словно смывая напряжение последних часов, повернулся. И я замерла.
Лицо незнакомца было молодым, возможно, немного старше тридцати. Тонкие аристократичные черты, на которых застыла тень вечной заботы. Усталые, но удивительно ясные голубые глаза под светлыми бровями смотрели прямо на меня. На щеке темнело пятнышко смазки, которое он, очевидно, не замечал. Взгляд его был… знакомым. Не в том смысле, что я видела его раньше, а в том, как он смотрел: с тихой нежностью и беспокойством.