– Университет тогда?
– Может попробовать... Потому я там всех и предупредил уже, начиная с ректора и кончая майнхерром Мюллером. Бдят.
– Да, майнхерр Мюллер – это серьёзно... Тогда, выходит, воздушная гавань.
– Ага. Видел я у него в доме игрушку – макет воздушного корабля. Не базарную, самим сделанную, с любовью да точно, вот думаю – может быть... Он точно в этом чего-то да понимает. Я бы на Сенькином месте не утерпел бы.
Махбаратчик вскочил мягко с места, бросил от порога, почти не повернув головы:
– Пошли. Есть смысл проверить...
– Погодь, – Григорий было дёрнулся, замер, ловя за хвост внезапную, упавшую в голову мысль: – На что Сенька рубль меченный разменял? Что купил на базаре?
Молчание...
Махбаратчик уже вышел, Григорию волей-неволей пришлось выйти за ним. Вот он и вышел вслед за ним в ночь, правда, прежде вежливо извинился за причинённый бардак перед Юнус-абыем. Птица закричала, захлопала крыльями в небе над его головой. Григорий закрутил головой, всмотрелся, но так и не увидел – какая.
Они с махбаратчиком прошли через город, насквозь, оставляя башни и купола университета по левую руку. Плескалась осенняя, холодная и тёмная ночь, лунные фонари – горели вполнакала и вразнобой, то ярко вспыхивая, то гасли, заливая тягучей темнотой центральные, широкие улицы. Пятна жёлтого света, белыми искрами – крутился первый холодный снег, он таял, не долетая до земли, ложился под ноги мокрой и липкой грязью. Каменное кольцо площади, полосой света, ярко – в конце длинной аллеи светился огнями дворец. Ветер трепал флаги на длинных древках, чёрные, темней даже ночи – джихада и алый, кровавый – войны. Махбаратчик шёл впереди, ёжился – разогнавшийся по брусчатке площади ветер трепал нещадно его лазоревый плащ.
«Веришь ему?» – прозвенел тихо, прямо в ушах призрачный голос Катерины.
– Не знаю. Интересный человек. Видела портрет у него в кабинете?
«Не обратила внимания. А что?»
– Ну, Ай-Кайзерин не запрещается рисовать в покрывале и на картине волос светлый, как по канону. Одна мелочь: канон-каноном, а по жизни у неё волос светлый, с уклоном в золото, а на картине – седой. Готов поклясться, там не царица. Жена или мать... Вот только в одиночку хрена разберёшь, а спрашивать – прямой путь на Лаллабыланги.
– Интересно.
– Ладно, как говорят на рынке – будем посмотреть...
Прошли тёмную, пустую сейчас громаду рынка – сторож стучал в колотушку, по привычке – орал протяжно, бессмысленно на пустоту. Через ромейский квартал. Широкий бульвар, заросший мрачными, шелестящими липами. Тёмная вода канала, горбатый, пустой сейчас в ночи мост. Рогатка у крайних домов. Чёрный, решётчатой тенью вдали – тёмный контур громовой башни. Перед ней – поле, шумящее, на нём как созвездия – горели рыжие искры костров. Гул множества голосов, крики, редкая, суетливая, не спящая даже сейчас, посреди ночи толпа.
«Гриша, что это?»
– Ям. Место интересное, но опасное...
Тут речные дороги скрещивались с великим мамонтовым трактом, сюда же – точнее, чуть дальше, в гавани у громовой башни, причаливали вернувшиеся из небес корабли. По воздуху можно возить многое и далеко. Только вот выгодно лишь что-то дорогое. Здесь же стояли длинные, безликие здания амбаров и складов, здесь кормили и разводили тягловых животных по стойлам, здесь разгружались баржи и лодьи приплывшие по Суре и каналу от южных, тёплых морей, здесь собирались, ожидая мытную грамоту, фырчащие по мамонтовому сибирские караваны. Здесь орало и лязгало, мычало, трубило и галдел и лязгало, перебивая друг друга разом на всех языках, звериных и человеческих. Здесь собирался совсем уж безбашенный, вольный, потерявший род и корень народ. Шумел, ругался разом на ста языках.
Махбаратчик весь подобрался, шёл по полю как корабль, раздвигая килем волну. И Григорий следовал за ним, вертя головой, дивясь то на красные армяки грузчиков и ломовых, то на торговцев с Вольных городов с их скоблёными подбородками и медными тонкими пушками, хищно блестящими на лохматых горбах меланхоличных шерстистых носорогов, на верблюдов, двугорбых и важных, шагающих по своим делам, не уступая дорогу, на мелодию дудки полуголого, несмотря на холод, заклинателя змей, на танцовщицу, пляшущую под мерные удары в бубен в кругу ярко горящих костров. Её высокие, обнажённые груди блестели яркими каплями пота, а лицо – прикрыто непроницаемой чёрной чадрой.