— Я сам себя проклинаю за эту оплошность.
— И сколько же он требует?..
Муж кончиками пальцев пододвигает ко мне смятый в комок лист. Осторожно разворачиваю его, и волосы на голове начинают шевелиться и вставать дыбом.
— Двести миллионов? — не до конца веря в эту сумасшедшую цифру, переспрашиваю мужа.
— Да. И срок на сбор денег он дал месяц. Иначе он меня убьет или посадит за решетку, — мрачно выдает Слава.
А у меня весь мир перед глазами будто рушится по крупицам. Убьет? То есть я могу лишиться любимого мужа?
Нет. Я не смогу этого принять. Никогда.
Я сама скорее умру за Славу, потому что жить без него не хочу. Я дышать без него не могу. Он мой смысл, самый родной человек. Мое сердце бьется ради него.
— Зачем же ты связался с ним?! — отчаянно выпаливаю.
На что муж горько ухмыляется:
— А разве такому человеку можно отказать? Это конец, Арина.
— Нет-нет. — Я отказываюсь это принимать. — Нужно искать решение, пробовать договориться.
— Пробовал. Что только ни предлагал, но Бельский, бычара, уперся рогом и не хочет уступать. Он нелюдь, зая. Просто конченый урод.
Милое лицо Славы размывается перед глазами от полившихся слез. Они ручьем текут по моим щекам. Не могу остановиться, рыдаю.
Мне жалко мужа, ведь я понимаю, что это была досадная ошибка, повлекшая трагедию. Слава — профи. Я в его навыках не сомневаюсь. Он не хотел причинять вреда Андрею Николаевичу.
Да, Слава виноват, и ответственности за его ошибку я с него не снимаю, но нельзя же так сразу ставить на нем крест! Это несправедливо и очень жестоко!
— Будем прощаться, зая, — вздыхает муж. — Недолго мне осталось.
— Не говори так! — срываюсь на отчаянный крик. — Не смей даже думать!
— А выхода нет. Мне не сбежать — во дворе пасут люди Бельского.
— Ты не трус, чтобы сбегать, Слава. — Тянусь через стол и накрываю его сжатую в кулак руку своей заледеневшей от шока и ужаса ладонью. — Мы что-нибудь придумаем.
— Может быть, ты поговоришь с Ритой? Как-то через нее получится надавить на Бельского?
— Я попробую, — обещаю мужу.
А затем шатко встаю из-за стола. Уйдя в коридор, звоню подруге, но трубку берет Мирон и сообщает, что Рита выпила успокоительного и сейчас спит. Я не решаюсь признаться Суворову в ошибке мужа.
Стою, как примороженная к полу, потому что в кухне замер в ожидании Слава.
А у меня от отчаяния и нарастающей с каждой секундой какой-то животной паники возникает ощущение, что потолок вот-вот обрушится на наши головы.
Я боюсь Андрея Николаевича, но потерять мужа боюсь стократ сильнее. Именно этот дикий страх толкает меня выйти из квартиры и, наплевав на все, помчаться в больницу.
Я сейчас забываю обо всем, ослепленная лишь одной целью — помочь Славе. Родной человек в беде. По-другому быть не может.
В больнице говорят, что приемные часы закончились, но когда я говорю, что приехала к Бельскому, и называюсь его хорошей знакомой, для меня делают исключение. Видимо, здесь действуют правила для всех, кроме Андрея Николаевича.
Возле его палаты дежурят два здоровенных привратника, таких огромных и хмурых, что у меня мороз ползет по позвоночнику от их вида.
Я замедляю шаг, почти подойдя к нужной двери. Становится очень трудно передвигать ноги, как будто на них надели тяжелые кандалы.
Проглатываю ком, образовавшийся в горле, когда один из громил ощупывает меня, подобно преступнице, а затем кивает.
Трясущейся рукой толкаю дверь и робко заглядываю в щель.
Бельский сидит на больничной койке.
Он по пояс обнажен, и я вижу его широченную мускулистую спину, забитую черными узорами татуировок, его большие плечи и рельефные бицепсы. Он после аварии, но вот эта его мощь пугает и завораживает одновременно.
Раненый зверь не перестает быть зверем.
Над Бельским склонилась молоденькая медсестра — обрабатывает ссадины на теле.
Я приоткрыла дверь достаточно тихо, и Бельский не видит меня, но, будто почувствовав мое присутствие, медленно поворачивает голову, а я вспыхиваю от корней волос до кончиков пальцев на ногах из-за того, что вторглась в его личное пространство.
Надо было прежде постучать. Да и охрана не предупредила о моем приходе.
Юркнув обратно в коридор, взволнованно топчусь под пристальным наблюдением громил, дожидаюсь ухода медсестры и лишь потом осторожно скребусь в дверь.
— Извините, к вам можно? — дрожащим голосом спрашиваю.
Андрей Николаевич уже надел белую футболку и лег на кровать.
Удивлен ли он моим появлением? Или разозлен? Не знаю. Его лицо не выдает абсолютно никаких эмоций.