Его пальцы такие сильные, а хватка мертвая и болезненная, аж невозможно терпеть.
— Ай-ай-ай… — корчусь от боли, и Андрей Николаевич ослабляет хватку, но продолжает держать.
— Что ты делаешь?
— Я хотела только поправить подушку.
— Не надо больше резких движений рядом со мной. У меня срабатывают рефлексы.
— Поняла, — киваю и, когда он убирает руку, растираю затекшее запястье. Пячусь и приземляюсь на стул, вероятно, поставленный здесь для Риты.
— И сидеть здесь не надо, — грохочет он зло, на что я жмурюсь, но даже не пытаюсь двинуться с места.
А едва голос затихает, снова распахиваю глаза. Наши взгляды скрещиваются, и я тону в глубине темных глаз Бельского, сжигающих взглядом дотла.
— Вы когда-нибудь любили? — Вопрос сам слетает с губ.
Бельский приподнимает бровь.
— Я люблю свою дочь.
— Я не о том. Вы когда-нибудь любили до мурашек, до сбивчивого дыхания при каждой встрече, до бессонных ночей, когда не можешь уснуть из-за мыслей об одном-единственном человеке? Любили отчаянно просто за то, что он есть? Чтобы вам было хорошо от того, что любимой хорошо?
— Я уже вышел из возраста бессонных ночей, — кривит уголок губ. — Но у меня есть постоянная женщина, с которой я занимаюсь сексом, если ты об этом.
Глава 9
Услышав его ответ, густо краснею.
Меня почему-то бросило в жар именно сейчас, когда мы вдвоем в палате. Нет, я не имела в виду секс. Черт, я вообще не хотела поднимать эту тему с отцом подруги.
Я теряюсь, и мой мозг, приняв сигнал от Бельского, вдруг непрошено рисует в голове яркую картину, из-за которой я не знаю куда себя деть.
Мне вдруг видится роскошная комната, окутанная полумраком и освещенная лишь языками пламени, горящем в камине.
А в центре этой комнаты стоит большая кровать, застеленная шелковым бельем цвета шоколада. На ней я вижу обнаженного Бельского, его сильные руки, обвитые сеткой вин, и широкую спину с татуировками. Он склонился над какой-то безликой женщиной и ласкает ее рот губами… А я нахожусь рядом как невидимый наблюдатель.
И от этих мыслей мне становится крайне неловко. Пытаюсь избавиться от них и вернуться скорее в реальность, но воображение затягивает все глубже. И я внезапно становлюсь той женщиной, лежа под отцом подруги. Он так близко, что я ощущаю на лице его жаркое дыхание и скольжение наших обнаженных тел.
Бельский наклоняется и осыпает дорожкой влажных поцелуев мою шею, спускаясь все ниже и ниже. Царапает и обжигает мою кожу жесткой щетиной. Трогает сухими горячими ладонями мой живот и бедра, раздвигает ноги пошире и захватывает губами мою грудь, обводя языком сосок. Мне странно и приятно до такой степени, что я поджимаю пальчики на ногах от волнения и предвкушения.
Это настолько реалистично, что я вздрагиваю, когда мысли подводят нас в точку невозврата... Все мое тело прошибает, как будто зарядом электрического тока.
Я силой выдергиваю себя из этих непрошенных, вообще ненужных мыслей. Я никогда не фантазировала о подобном. И я вообще не понимаю, к чему это.
Но, к своему стыду, обнаруживаю, что я все так же сижу в палате отца подруги, а мои пальцы на ногах в уггах реально поджаты…
Вот же черт. У меня нет слов. Я сгораю от неловкости и чувства вины перед мужем. Никогда больше о таком не подумаю. Слава, Слава, Слава… Прости меня, я этого не хотела. Я бы никогда…
— Я не об этом, — покашляв в кулак, негромко говорю Бельскому. — Я имела в виду настоящую любовь, а не постель, застеленную шелковыми простынями цвета горького шоколада.
— А при чем здесь белье? — хмурится Бельский.
Ой. Кажется, я недостаточно далеко сбежала из ловушки, предательски уготованной мне собственным мозгом.
— В смысле, слияние родственных душ. Когда ты любишь человека настолько, что готов ради него продать дьяволу душу. Понимаете? Вот так я отношусь к своему мужу. Поэтому я и хочу ему помочь, какие бы уроки жизни вы бы ни хотели ему преподать.
Бельский вдруг смеется.
— Арина, у вас с мужем действительно слияние. Он тоже хотел продать одну душу, да только дьявол не согласился.
Я не понимаю, о чем он, и хочу уточнить, но нас прерывает вернувшаяся в палату Рита.
— Папа, я купила твои любимые мандарины, как ты и просил! — трясет она пакетом из магазина и замечает меня. — Ой, Арина, привет…
А я лишь изумленно вздергиваю брови. Бельский же сказал, что ненавидит мандарины. Потому удивленно оборачиваюсь к Андрею Николаевичу, а он снова недовольно хмурится, скрестив руки на груди.