Глава 15
А не сошла ли я с ума? Ведь у меня возникает стойкое желание поехать к нему и снова угостить мандаринами, салатами и всем тем, что я успела наготовить.
Но это желание уже не из-за мужа, а потому что я, лишившись чуда, имею возможность подарить его другому человеку, который тоже в нем нуждается. Пусть даже этот человек не верит в них. А еще он отец моей лучшей подруги…
Все еще в обиде на мужа, я решительно хватаюсь за контейнеры и складываю в них еду со стола. Надеваю пуховик, засовываю ноги в угги и вылетаю из дома.
Лишь подъехав к больнице и выйдя из такси, задумываюсь о правильности своей идеи. Мороз больно кусает коленки в тонких колготках, а еще нос и щеки.
Главный вход больницы, разумеется, уже закрыт, никто меня там не ждет. Но я огибаю здание и захожу через двери в приемный покой, прокручивая в голове фразу «нас в дверь, а мы в окно».
Дежурный охранник мне не рад, приходится снова воспользоваться пропуском под названием «Андрей Николаевич Бельский».
В коридорах больницы пустынно, но слышатся веселые разговоры за некоторыми дверями кабинетов. Врачи, оставшиеся на дежурство, тоже сегодня без домашнего застолья, но не унывают. А я вот раскисла.
Но сейчас, придя сюда, уже не чувствую себя обреченной. Двое привратников Бельского, что стоят у его палаты, тоже не похожи на отвязных весельчаков. Я им отдаю контейнер с горячими бутербродами и поздравляю с наступающим.
А сам Бельский лежит на кровати. В его палате уже выключен свет, пространство освещается только плазмой, висящей на стене. Как только я вхожу, Бельский бросает на меня хмурый взгляд и тихо бормочет, больше для себя, наверное, но я все равно слышу:
— Ох, бля… Опять.
— Я не ради мужа сюда приехала, — спешу пояснить и трясу полным пакетом, а затем щелкаю выключателем, и под потолком вспыхивают продолговатые лампы. — На полчасика заскочила поздравить вас, а затем к Рите поеду.
Бельский щурится от яркого света и кладет свою ручищу себе на глаза.
— Спасибо. Тебя тоже.
— Вижу, у вас тут грустненько. Но ничего! Сейчас настроение поднимется! — стараюсь говорить непринужденно и весело.
— Мне было заебись, Арина.
Я все равно прохожу к столику, стоящему в импровизированной кухонной зоне, и осторожно разбираю пакет.
— Неправда. Встречать Новый год в одиночку грустно! А когда вас выписывают?
— Хотелось бы вчера.
Бельский уже с легкостью и без боли садится, хмуро наблюдая за мной.
— М-м, селедка… — бесстрастно хрипит он.
— Она просто тает во рту! Тут еще много чего есть, — медленно опускаю руку за следующим контейнером.
— А что так робко? Или интригуешь? Кролика собираешься за уши из пакета достать?
— Нет, просто вы же сами говорили без резких движений, чтобы у вас не сработали рефлексы, — отвечаю. — А это оливье. Он тоже вкусный. Сама готовила.
Бельский ничего больше не говорит, но встает, а я шарахаюсь, потому что вмиг чувствую себя рядом с ним маленькой из-за разницы в росте.
И еще потому, что не привыкла стоять так близко к Бельскому, который больше не выглядит жертвой аварии. Он вполне себе выздоравливающий крепкий мужчина, пышущий силой и тестостероном. Наверное, ему в два раза обиднее застрять в Новый год в больничной палате.
Бельский останавливается недалеко от меня и просто наблюдает, а когда он так пристально смотрит, мне почему-то трудно поднять на него взгляд и щеки необъяснимо вспыхивают румянцем.
— А где я могу помыть руки? — спрашиваю его, прожигаю глазами светлую столешницу.
— Здесь свой санузел, — взмахивает на дверь.
Больничная ванная оказывается просторной, как в хорошем отеле.
Я здесь же снимаю пуховик, в котором имела дерзость пройтись по медицинскому учреждению, потому что ночью гардероб не работает, вешаю его на свободный крючок для полотенца. И угги тоже снимаю — жарко будет.
Я не боюсь разуться, ведь в палате Бельского чище, чем у меня в квартире. Мою руки с мылом, и меня привлекает его аромат. Обалденный запах морской свежести.
А когда возвращаюсь из ванной, застаю Андрея Николаевича возле холодильника. В принципе, картина, когда мужчина медитирует у распахнутой двери холодильника, для меня не нова, только я очень сильно удивляюсь, когда Бельский достает бутылку коньяка.
— Вам разве можно? — настороженно спрашиваю.
— А кто мне запретит? — отвечает, не оборачиваясь, и хлопает дверцей. Но когда его внимание вновь перетекает на меня, вдруг снова недовольно прищуривается. — Что за платье?