– А жены любят удивлять, и, надеюсь, приятно. – Она развернула веер, обмахнулась им, вспоминая, как делать это изящно. Жанна не слишком уважала всяческие безделушки, не носила много украшений, не любила подвешивать к поясу часы или зеркальца в дорогой оправе, как многие придворные дамы. О модах ей подробно рассказывала Элоиза, которая когда-то сама любила блистать. Но теперь мадам де Салль предпочитала платья темных оттенков и держалась в тени. Они никогда не говорили об этом, однако Жанна подозревала, что в душе Элоиза сильно страдает из-за своего обезображенного лица.
Для Жанны оно никогда не было безобразным. Она просто не видела отметин, что болезнь оставила на фарфоровой коже Элоизы. Однако большинство людей совсем другие, и можно понять, что мадам де Салль опасается насмешек, хотя и может ответить на них резко и остро. Вот только почти все обидные слова произносятся за спиной. Ты слышишь шепоток, знаешь, что говорят о тебе, а ответить не можешь. Гнаться же за обидчиком и пытаться ему что-то доказать очень глупо, и остается мерзкое чувство, будто тебе в туфли нагадили мыши.
Впрочем, ради воспитанницы Элоиза готова была на все. Она не хотела оставлять Жанну один на один с толпой, особенно на первом балу. Жанна редко бывала на подобных праздниках, в Руане семья де Кремьё не пользовалась популярностью и не получала приглашений в действительно богатые дома. Поэтому сестры бывали на танцах в основном у соседей, таких же знатных людей, балансирующих на грани бедности. Редко приезжал кто-то из Парижа, и это становилось событием. Потому Элоиза настаивала, что для Жанны это будет первый ее настоящий бал, и постаралась помочь, с тем чтобы устроить все идеально.
Раймон поджидал супругу в гостиной. Большие напольные часы громко тикали, отмеряя минуты, и казалось, что эти сухие щелчки и есть само время, обретающее таким образом плоть. Странно, обычно Раймон не задумывался о таких вещах. О них напоминали его лиственно-травяные сны, которые не оставили его в Марейле и исправно снились каждую ночь, принося надежду, что привычный образ жизни вернется. Но все же время тут шло иначе: более медлительное, чем на полях битв, оно вместе с тем непостижимым образом делалось и более объемным, вмещая в себя множество дел, слов и впечатлений. Раймон когда-то знал об этом эффекте и вот вспомнил снова. Понять бы еще, что делать с этим тягучим временем и на что его потратить.
Дела, впрочем, отыскивались. Возвращение хозяина не прошло незамеченным, и через полторы недели после приезда Раймон уже объехал свои владения, впитывая перемены и узнавая новости. Ему было еще тяжеловато сидеть на лошади, однако он держал спину ровно и не глупил – и все прошло как по маслу. Земля, такая знакомая и вместе с тем постоянно меняющаяся, щедро дарила летнее изобилие. Погода стояла прекрасная, время от времени шли дожди, не настолько сильные, чтобы побить посевы, и не настолько редкие, чтобы наступила засуха. Урожай обещал быть хорошим. Пшеница едва начала золотиться, яблоки в садах еще отсвечивали зелеными боками, однако пора созревания не за горами.
Раймон проводил много времени в кабинете, просматривая счетные книги, внося в них дополнения или отвечая на письма. Удивительное дело, в Марейль все эти месяцы приходила почта, несмотря на отсутствие хозяина. Сообщали о крестинах и свадьбах, о похоронах и приемах. Обычно ответами занималась Жанна, однако она устраивала бал, и Раймон сказал ей, что все сделает сам.
Несколько раз заезжал Бальдрик, и разговоры со старым другом были словно бальзам на рану. О по-настоящему тяжелых вещах они не говорили с первой встречи, однако общих воспоминаний и рассказов о старых друзьях хватало с лихвой. Бальдрика неизменно приглашали к обеду или ужину, и в его присутствии дамы становились веселее. Раймон подметил это: обе явно привыкли к присутствию барона де Феша, даже общими шутками успели обзавестись. Это вызывало у шевалье глухое беспокойство, которое он сам себе не мог объяснить. Но видя, как Жанна улыбается Бальдрику, или смеется в ответ на его остроту, или, того хуже, подхватывает сказанную им фразу, завершая ее, – Раймон скрипел зубами и думал о том, что хорошо бы барон сегодня пораньше уехал. Шевалье не хотелось признаваться в этом самому себе, однако ему становилось небезразличным внимание супруги. И когда Жанна награждала улыбкой его, это было словно подарок ко дню рождения.
Раймон уже много лет не получал подарков.
Он начинал понимать, о чем говорила Жанна, пытаясь воззвать к нему, и почему она хотела, чтобы они сделались, по меньшей мере, друзьями. Дружба с женщиной, оказывается, может быть не менее ценной, чем с мужчиной. До сих пор Раймон не задумывался об этом. У него бывали любовницы, а с последней он провел два года, только ему и в голову не приходило сделать ее подругой. Матильда была страстной женщиной, этого не отнимешь, однако шевалье вовсе не хотелось, дабы она шутила именно с ним в общем разговоре, к нему обращалась, когда у нее возникал вопрос, или же спрашивала его мнения, или же высказывала свое. Любовницы военных существуют для того, чтобы военные могли отдохнуть, вот и все. Раймон полагал, что жены тоже.
И, похоже, ошибся.
Жанна оказалась такой же, как в письмах. Раймон раньше думал: вот, в словах можно приукрасить себя, надеть какие угодно одежды – мудрости, кротости, доброты и даже ума, если схитрить, – но Жанна не лукавила вовсе. Те же интонации, что Раймон ловил в строках ее посланий, он слышал теперь в ее голосе. Только сейчас они были, как хорошее блюдо, приправлены ее живым присутствием, улыбкой и взглядом, и это оказалось… приятно. Он слушал ее с интересом, вот что. Раймон не мог припомнить, как давно в последний раз испытывал это чувство – что человек тебя действительно интересует.
И этот бал, что она готовила и куда должны были съехаться люди, которых Раймон не видел много лет, – это вроде небольшого испытания. Только сейчас, сидя в кресле и поджидая супругу, испытывая некоторую неловкость из-за нового костюма, который пришлось надеть, шевалье де Марейль осознал, что женат. Есть женщина, связанная с ним божественными узами, и она останется с ним навсегда.
Может, разгневанный Гассион в чем-то и прав. Не по-божески так поступать с собственной женой.
Но когда она вошла, Раймон обо всем позабыл. Потому что он давно не видел женщины прекрасней.
Цвета, выбранные для этого платья, очень шли хрупкой невысокой Жанне. Ее светлые волосы были хитро уложены, струясь свободными локонами по бокам и вместе с тем открывая высокую шею, на которой светилась молочно-белая нитка жемчуга. Раймон встал и одним взглядом оценил все – и трогательную прелесть тонких ключиц, открытых широким вырезом платья, и губы, изогнутые в улыбке, и простой взгляд, в котором не было требования восхищаться. Только радость от грядущего вечера и… восхищение. Она окинула Раймона таким же любопытным взглядом, как и он – ее.
– Мадам, вы прекрасны, – сказал шевалье, склоняясь над ее рукой, затянутой в тонкую шелковую перчатку. Звучало это банально, однако ничего другого Раймон придумать не смог. И он был искренен: Жанна прекрасна.
– Вы тоже, сударь. Позвольте… – Она потянулась и поправила ему кружевной воротник. – А вот так – просто совершенны.
– Вы надо мною смеетесь.
– Ничуть.
– А где мадам де Салль? – Раймону казалось, что компаньонка жены вездесуща. Она, конечно, отличалась удивительной деликатностью в те моменты, когда это требовалось, однако бал – не то место, где можно побыть вдвоем.
– Элоиза спустится чуть позже, когда приедет барон де Феш. Он будет сопровождать ее.
– Вот как? Я не знал.
– Да, он предложил Элоизе, и она согласилась.
– Что же, я рад, что она не будет одна.
Жанна посмотрела на него внимательно.
– Послушайте, сударь…
– Раймон, – прервал он.
– Да, конечно. Я не знаю, что вы думаете об Элоизе, но…
– Я думаю, что она весьма достойная компаньонка вам, – прервал супругу шевалье де Марейль, – и рад, что она помогала вам, и вижу, что она не бесполезна. Кроме того, она весьма интересна, если судить по ее высказываниям. Как же мне относиться к ней? – Он помолчал. На самом деле Элоиза мало интересовала Раймона, однако он посчитал вежливым дать Жанне понять, что одобряет ее подругу. – Но я полагаю, вы имеете в виду нечто другое.